хо? — деда Гриша изобразил неприличный жест.— Пушшай го-лота всякая

бежит, ей боле заниматься нечем...

— В-во деду-уль! — Саня Фетисов оторопело смотрел на деда. Он

сильно растерялся. Но любопытство брало верх, и он снова стал

расспрашивать.

— Так ты что, дед, Советской властью недоволен был или как?

— А хоть Советская, хоть турецкая,— отмахнулся от него деда Гриша.

— Я при деле был и у ей ничего не просил. От так от. И пушшай она не

просит.

—

Не просит, говоришь. Не просит...

Значит, говоришь, не просит... А потом как?

— Чего — как? — не понял дед.

— Ну вот, после войны, после войны, я говорю.— Саня, когда

нервничал, становился косноязычным: начинал в поисках продолжения мысли

повторять одни и те же слова и путаться. Он знал за собой это неприятное

качество, оно обнаружилось в нем еще в школе, и начинал злиться на себя.—

После войны, я говорю, как же?! Как ты выходил из тайги? Тебя же посадить

должны были! Посадить ведь, за это... за уклонение! Ну, я понимаю, кто-то из

наших в Афган не шел, отказывался: в какие-то горы, в чужую страну —

понятно, а ты как?! Ведь Россию топтали! Нас же душили!

— Чего раскипятился-то? — прервал его дед.— На-ка, выпей.— Он

вылил остатки водки себе и Сане.— Что, интересно стало?

— А то нет! — Саня во все глаза смотрел на деда. Тот слегка

нахохлился. Но, выпив, пробормотал что-то про Указ и снова повеселел. Было

видно, что он уже довольно сильно пьян. Саня про водку забыл.

— Корешок у меня в Енисейске был,— занюхав выпитое и

непроизвольно рыгнув, сказал дед.— Клиент. В трудлагере служил. От я туда

и подался. Все чин по чину оформил. На лесоповале я был, от так от... И-и,

куренок, вылупился... Чего глазеешь? Деда пьяного не видал? Да-а... А сюда

уж потом по оргнабору... Да-а... Хошь, норк-ык-ку бабе на шапку достану?

— Н-ну де-ед! — хрипло протянул Саня.— Тебя ж не бывает! В-во

контрра! И много вас таких было?

—

— А кто не дурак! — веско сказал деда Гриша.

— И ты не боишься все это рассказывать? Ну, а если я это кому надо

передам, если расскажу?

— Дур-рак,— размягченно пробормотал деда Гриша.— У меня ж

документы... в Указ мать. А и кому твой дед нынче нужон? Мне ж,

дурачок, уже се-ми-сят! Того и гляди — крякнусь.

— Ну и духарь, ну и духа-арь! — с непонятной интонацией, будто

даже восхищенно, протянул Саня. И, помолчав, спросил еще: — Дед, слышь,

дед? А в деревне твоей, ну, в Подволошной этой, в этой деревне твоей

мужичков-то много .покосило? Ну, когда возвращаться стали, много не

пришло? Ты же должен знать, посылки ведь оттуда получаешь?!

— А я их че, шшытал, что ли? — усмехнулся деда Гриша и прищурил

один глаз.— А ты че прилип? Че прилип, а? Или че, в энкэвэдэ служишь? Хх-

эх! Шпана микрорайонская... Брысь отсюдова!

Саня на трясущихся ногах встал. И в голове у него вдруг пронеслось,

что сейчас, вот сейчас он станет уголовником. Обыкновенным уголовником.

Стоит только еще хоть раз открыть рот вот этому плюгавому «духу»... В левой

стороне затылка больно застучало. Он сглотнул слюну и зевнул. Глубоко и

осторожно вздохнул... И снова зевнул. И началось! И началось!

Пыльная каменистая дорога змеилась все вверх и вверх. Саня изредка

оглядывался назад — шли «по-походному», с открытым люком,— и

отыскивал идущую следом «восьмерку». БМП Ары Багдасарьянца временами

начисто исчезала в шлейфе пыли, и Саня посочувствовал Аре: сам он терпеть

не мог плестись у кого-нибудь в хвосте.

— Сорок восьмой километр, сейчас пере

вал будет,— прозвучал в ларингофонах голос

лейтенанта Саенко.— Повнимательней!

Они двумя машинами возвращались в часть после проводки

автоколонны, и желательно было успеть добраться к месту до темноты. Но и

гнать особо было нельзя.

Убавив газ, Саня начал выходить из поворота на перевал, и тут ему

показалось, что справа и выше в камнях, метрах в двухстах от них, что-то