согласился, успокоив дежурного врача тем, что напасть эта у него давняя,

после травмы головы, и в последнее время почти его не беспокоит. Он только

попросил с собой пару таблеток димедрола. Около часу ночи он вернулся в

свою комнату.

Но даже димедрол не помог ему уснуть.

Он думал о деде Грише, о том, много ли в Союзе «дедов Гриш» да о том,

как он станет теперь с ним жить под одной крышей. Думал и все больше

терялся. Стоило представить себе, как он будет каждый день с ним

встречаться, как полезет после этой старой сволочи в ванну или... на ум

приходила непристойная присказка о том, чего хороший человек не станет

делать с плохим на одном гектаре, и хоть смейся, хоть плачь. Но только

смеяться хотелось меньше всего.

Придя утром на работу, Саня взял у секретарши начальника белый

стандартный лист бумаги и написал в ЖКУ заявление с просьбой обменять

ему комнату. Потом зашел к главному инженеру, попросил «без содержания»

на два часа и пошел в ЖКУ.

В жилотделе ему сказали, что обмен возможен только по истечении

шести месяцев со дня прописки по его настоящему месту жительства, и

посоветовали обратиться к начальнику ЖКУ товарищу Чалому.

Саня вышел во двор жилуправления. Идти к товарищу Чалому не

хотелось. Об этом человеке во всем их комбинатовском районе много

говорили в последнее время, Саня слышал эту историю не раз. Дело было в

том, что начальник ЖКУ комбината каким-то способом сумел получить

четырехкомнатную квартиру, а семья его, включая самого, состояла из

четырех человек. Возмущенные женщины-очередницы, человек шестьдесят,

написали жалобу в обком партии и даже, кажется, в газету «Известия». Об

этом судили да рядили на все

лады, но прошло уже месяца три, а товарищ Чалый как ни в чем не

бывало сидел на своем месте. Саня прикидывал туда и сюда, но, похоже, идти

все-таки было надо. Да и как, в сущности, история эта могла касаться его!

Очень коротко, в две минуты, он изложил начальнику ЖКУ свою

просьбу.

— А смысл? — оторвав голову от бумаг, спросил товарищ Чалый.

— Мне не хочется объяснять, но мне очень нужно,— ответил Саня.—

Я согласен и на меньшую площадь.

— Ну а в чем дело, вы можете объяснить? — чуть раздраженно

спросил еще раз начальник ЖКУ.

— Могу. Я с соседом сильно поскандалил, и теперь...

— Так при чем здесь жилуправление? Обращайтесь в милицию!

— Вы меня не поняли,— Саня слегка покраснел.— Я здесь в

заявлении написал. Мне в жилотделе объяснили, что я сам пока не имею

права меняться, и я переписал. Видите ли, если у вас есть еще какая-нибудь

комната, то их можно было бы поменять, и никому от этого не было бы плохо.

Пусть даже квартира будет не двухкомнатная, как у меня, а трех... В мою с

удовольствием въедут, там всего один живет-. Я же сам пока не могу

меняться.

В это время в кабинет вошла секретарша.

— Ты слышишь, Зоя Кондратьевна,— обратился к ней начальник и

кивком головы указал на Саню.— Вот ему месяц назад комнату

дали, а он теперь обменять ее просит. Сосед

не нравится! Между прочим, на одного дали,

без семьи! Это ведь ты из Афганистана пришел, так?

— Не «ты», а «вы»,— резко поправил начальника Саня.

— Ну да, вы. Нет, ты смотри, Кондратьевна, им, понимаешь, все

льготы, как всамделишным ветеранам, а они — капризы! Н-да, молодежь

пошла — палец в рот не клади-и! Так вот что я в а м скажу, дорогой товарищ...

— Серый ежик тебе товарищ, понял? — грубо оборвал товарища

Чалого Саня. И уже совсем неизвестно зачем — не понял даже, как вырвалось

— всадил вдогонку: — Порасплодилось хомячья!

«Порасплодилось» — это было совсем не Санино. Это была любимая

присказка Равиля. Тому на каждом углу мерещилась чуть ли не контра.

Слово выпорхнуло, и его было уже не поймать. Саня и не стал ловить.

Он сгреб со стола свое заявление и танком двинулся к двери.

— А ну, стойте, молодой человек! — попытались его остановить. Но