велосипеда. Из-за этого пришлось поступить на дирижерско-хоровое, а не на

фортепианное отделение, как он хотел раньше, но это не было главным.

Главным было то, что он попал в то место, где музыка для людей была не

просто приятным развлечением, а была хлебом и главным божеством. Здесь

ею жили, и здесь ей поклонялись, здесь изучали ее культовые обряды,

хранили ее, и здесь, наконец, ее творили. Илья не сомневался, что будет своим

среди этих людей. Он тоже был жрецом! Пусть маленьким, всего-навсего

дьячком в сельском приходе, но был! Его «Рондо» и два «Этюда» уже знали в

музыкальной школе, а последний «Этюд» даже красовался под стеклом на

почетном стенде «Творчество наших воспитанников». И он уже знает, как это

мучительно сладко — ПИСАТЬ ЗВУКИ, это теперь всегда с ним, достаточно

представить себе тишину пустой квартиры, чистый нотный лист на пюпитре

его боевого «фоно» и дымок сигареты на черном порожке под правой рукой.

В те августовские дни он особенно часто оставался в доме один. Отец

сразу после приезда из санатория вышел на работу, у матери в школе все

дружно убивались с ремонтом, а Иринка приходила из садика в шесть. Он вел

свободную жизнь молодого бога, и на верхней полке кладовой еще

сохранились плоды его «голубого периода» — исписанные аккуратными

значками нотные листы с яркими и кажущимися теперь наивными заглавиями:

«Музыкальный момент», «Утренний рэгтайм», «Августовский блюз». Илья

откопал эти листы совсем недавно. Читать их было странно и неудобно: было

такое ощущение, что все эти вещи — не его и он сунул свой нос в чужую

интимную жизнь. За этим неприятным ощущением крылось что-то очень

тревожное — какое-то неотчетливое понимание того, что он недопустимо

сильно изменился; он словно утрачивает преемственность между двумя

«самими собой» — тогдашним, пятнадцатилетним, и нынешним. «Да я что,

старикан? — поразился Илья.— Или это у всех так? Или так и должно

быть?..» Разобраться в этом каскаде новых, непривычных чувств было

невероятно трудно, и у него на весь оставшийся день испортилось настроение.

Он не любил слишком дотошных археологических раскопок в собственной

душе.

Но в тот день, когда он нашел свои старые нотные листы, «копалось»

помимо его воли...

В самом конце августа между матерью и отцом произошла сильная

ссора. Илья не знал, из-за чего, в их семье было не принято влезать в дела

старших. Он только чувствовал, что ссора необычная, во всяком случае, она

была непохожа на те, которые отец называл «легкой разминкой в

оздоровительных целях». Причину ссоры, как он позже понял, особенно

тщательно скрывали именно от него; Иринка считалась еще маленькой. От

Иринки он и узнал, что случилось.

— Мама нашла у нашего папы письмо,— шепотом, хотя родителей в

доме не было, сообщила ему сестра.— Ему тетя написала, эта... как ее...

Проститутка. Из санатория.

— Что?! — Илья едва не поперхнулся своим «что».— Тебе кто сказал

это слово?

— Мама так сказала. Она не мне говорила, а папе.

— Чтобы я больше никогда не слышал от тебя этого слова, понятно?!

Это не имя тети, а очень нехорошее слово. Это мама так ругалась, а ты не

должна слушать, когда старшие ругаются, ясно?

— Не кричи на меня,— обиделась Иринка.— Тоже мне, взрослый

нашелся!

Илья не был большим знатоком «взрослой» жизни, но и наивным не

был тоже. В аистов, во всяком случае, он не верил уже несколько лет. В тех не

слишком детских анекдотах, которые вовсю ходили среди его сверстников,

«рогатые»» персонажи были известны неплохо. И все же применить эти

знания к собственным родителям было трудно. Еще труднее было определить

собственное отношение к тому, что он узнал. Что он должен был делать? Как

вести себя с отцом? С матерью?

Несколько дней он внимательно наблюдал за ними, пытаясь

определить, есть ли в их отношениях хотя бы малейшие признаки потепления.

Он подолгу не засыпал ночами, чутко прислушиваясь к каждому звуку из их