И это была правда. В конце концов, существовала одна десятая процента от возможности, что за последние пять минут их похитили пришельцы.

Сорен поднялся со своего места и направился в коридор. Норе пришлось бежать за ним.

– Нет.
– Она встала в дверях, загораживая ему дорогу.

– Элеонор, отойди.

– Сейчас они вместе - Лайла и Уес. Они вместе провели ночь. Они все еще вместе. И если ты не хочешь травмировать свою племянницу до конца жизни, то оставишь их наедине.

– Я травмирую ее? Она провела ночь с человеком, которого едва знает, и который влюблен в другую.

– И она отлично провела время, судя по услышанному мною.

– Элеонор...
– Сорен сказал это таким резким тоном, что она могла бы порезаться.
– Если ты сейчас же не уйдешь с моего пути...

– Ты что? Выпорешь меня? Или, как мы называем это, устроим прелюдию?

– Я не шучу. Уйди с дороги сейчас же.
– Он смотрел на нее с едва сдерживаемой яростью.

– Нет. Мы с тобой достаточно причинили Уесуболи, ему хватит до конца жизни. Если он проведет немного времени наедине с Лайлой и ему станет немного лучше, тогда пусть. Лайлу похитили и держали на мушке. Если она хочет несколько часов отвлечения с потрясающим, милым парнем как Уес, мы не станем им мешать.

– Ты не станешь. Но не я. Господь Всемогущий, Элеонор, ей всего восемнадцать.

– И что, блин? Мне было семнадцать, когда мы с тобой впервые попробовали петтинг. Помнишь ту ночь? Казалось, ты не был против того, что я была семнадцатилетней девственницей. И ты также не был против того, что ты был тридцати однолетним католическим священником. Моим священником. Помнишь это?

– Это совершенно другая ситуация.
– Сорен угрожающе шагнул вперед, но Нора не пошевелилась.

– Почему? Потому что она твоя племянница? Выкуси, я чья-то дочь. Уверена, мама с удовольствием пришла бы сделать то, что ты хочешь сейчас сделать с Уесли.

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой.

Сорен начал проталкиваться мимо нее, и Нора выставила руку, хватаясь за дверную раму.

– Сделаешь еще один шаг и больше никогда меня не увидишь, - сказала она, ее голос был низким и твердым.
– Если ты посмеешь помешать Уесу найти свое счастье, пусть и минутное, я убегу так быстро и так далеко от тебя, что даже Бог и все его ангелы не смогут меня найти. Мы с тобой играли в эту игру по нашим правилам двадцать чертовых лет и сейчас слишком поздно вытягивать это ванильное дерьмо из нас. Мы знаем, кто ты. Мы знаем, что ты. Все до единого в этой комнате носят синяки в доказательство этого. Поэтому, если ты не хочешь потерять меня, и в этот раз потерять навсегда, ты усадишь свой зад, съешь проклятый завтрак и оставишь Уеса и Лайлу в покое. В противном случае, я исчезну из этой жизни и из следующей. Я все устрою так, чтобы умереть первой, и попаду ли я в рай или в ад, я закрою за собой врата, чтобы ты даже в загробной жизни не смог прикоснуться ко мне. Скажи «да, Госпожа», если понял.

– Элеонор...

– Отвечай. Отвечай, если хочешь снова меня видеть.
– Нора почувствовала себя трупом, пораженным молнией и вернувшимся к жизни.
– Я уже бросала тебя. Клянусь Богом, и сделаю это снова. И на этот раз не вернусь.

Это была единственная карта, которую она разыгрывала, и она не блефовала. Она смотрела на него. Он смотрел на нее. Войны начинались с меньшей яростью, чем она испытывала к нему сейчас. Ни за что в жизни она не позволит ему унизить Лайлу и Уесли за то, что они не сделали ничего неправильного. Лайле было восемнадцать, даже не пятнадцать, как было Микаэлю. Уесу было двадцать, и он был студентом колледжа, а не тридцатитрехлетним католическим священником, как Сорен, в их первый раз. Им не за что было извиняться, нечего было стыдиться. Они не согрешили, и она не собиралась позволить Сорену наказать их за одну ночь удовольствия.

– Я серьезно, - продолжила Нора, когда заметила бурю в глазах Сорена.
– Ты знаешь, что я серьезно.

Еще несколько ужасных секунд Сорен молчал. Она понимала, что все ее будущее висит на еще более тонком волоске, чем два дня назад, когда в ее руках были ее с Сореном жизни. Она могла простить Сорену любую боль, которую он когда-либо ей причинял. Но она не смогла бы, не сможет простить его, если он причинит боль Уесли. Этого она не в состоянии допустить.

– Да, Госпожа, - наконец ответил он, и Нора едва не упала от облегчения. Но она не расслабилась, пока нет.

– Хороший мальчик. Ох, еще кое-что.

– Что?

Нора залепила пощечину Сорену так сильно, что он ахнул от боли. Сорен посмотрел на нее с неподдельным шоком.

– Я хотела сделать это все эти девятнадцать лет, что знаю тебя, претенциозный, властный, самоуверенный лицемер. Ты заставил меня поливать чертову палку шесть гребаных месяцев.

Последние слова она практически прокричала, и годы сдерживаемой ярости восстали в ней, как армия со знаменами, готовая умирать и убивать.

– Кингсли, - сказала она, смотря мимо Сорена, - я ухожу. Если он попытается сделать что-нибудь до того, как Уес и Лайла спустятся, пристрели его.

Она не могла вспомнить, чтобы видела Кингсли таким радостным.

– С удовольствием, Ma^itresse.

Нора развернулась на каблуках, оставляя всех - Сорена, Кингсли, Грейс, Уеса, Лайлу и все плохие воспоминания за последние несколько дней - позади.

– Нора, все хорошо? Куда ты собралась?
– позвала ее Грейс.

– Мой лимит безделья - тридцать шесть часов. Мне есть куда идти и кого бить.