Мари-Лаура смотрела на Нору, которая сидела на полу связанная и в слезах. Она никогда не чувствовала себя такой беспомощной, отчаявшейся, такой сломленной.

– Если ты убьешь меня, - сказала Нора между всхлипами, - пожалуйста, позволь умереть с ним в руках. Пожалуйста.

Мари-Лаура посмотрела на Деймона, который просто сидел и ждал.

– Развяжи ее, - приказала она. Деймон изогнул бровь. – Сделай, как я сказала.

Подойдя к Норе, он достал нож и разрезал веревки и изоленту, оставляя ее сидеть в одних наручниках.

– Отдай мне кольцо, - сказала Мари-Лаура, - и я отдам тебе ткань.

Нора покачала головой.

– Не могу. Я не могу его отдать.

Мари-Лаура полезла в карман и вытащила длинную спичку. Она подожгла ее и поднесла к ткани.

Последовавший звук был звуком падающего к ногам Мари-Лауры десятикаратового бриллиантового кольца. Мари-Лаура задула спичку и протянула Норе ткань, которую та прижала к груди.

– Знаешь, ты должна поблагодарить меня, - сказала Мари-Лаура, поднимая кольцо и надевая его на палец.
– Ты одна из тех людей, которые не знают, чего хотят, пока не приставишь им дуло пистолета к виску, и одна лишь спичка готова сжечь весь твой мир. В тот день, когда я поняла, что мой муж любит моего брата, был лучшим днем в моей жизни. Тогда я поняла, что важно. Я. И только я.

– Спасибо, - ответила Нора, благодаря за то, что снова держит ткань в руке. Она ее успокаивала, давала надежду, хотя Нора и не знала почему.

– Он любит тебя... Боже, он, правда, любит тебя, верно?

– Да, любит.

– И ты ушла от него. Почему?

Нора повернула голову и улыбнулась последнему утру, который она может быть видит.

– Я была так молода...
– Нора едва могла говорить сквозь слезы.
– Я влюбилась в него, когда мне было пятнадцать. И он тоже полюбил меня. Даже дворец начинает ощущаться тюрьмой, если ты там находишься с пятнадцати лет.

– Но это и был дворец.

– Это был рай...
– она улыбнулась сквозь слезы.
– И рай был обнесен стенами.

– А ты не любишь стены, да?

– Это была большая стена. Когда я была подростком, Сорен заставил меня поливать палку, воткнутую в землю каждый день на протяжении шести месяцев. Чертову мертвую палку. Тест на послушание. Иезуиты любят послушание.

– Тебе это не понравилось?

Нора посмотрела на нее сквозь опущенные ресницы.

– Я похожа на послушного человека?

– Но ты подчинилась ему.

– И буду, пока могу. Столько, сколько могу. Это старые брачные клятвы, так? Любовь, честь, послушание? Я соблюдала все три.

– Брачные клятвы? Ты сравниваешь свой маленький больной мирок с узами брака? С таинством? Неважно, какое благословение тебе дала его мать, ты не его жена и никогда не была ей никоим образом. Он женился на мне, а не тебе. И он все еще женат на мне. Я жена. Ты любовница. Но не грусти. В двадцать пять я снова вышла замуж за властного человека. Я не любила его, но уважала. И я ненавижу то, что не была его настоящей женой, потому что мне уже приходилось вступать в брак. Твой священник - он сделал любовниц из нас обеих.

– Мне плевать, кто я. И так было всегда. Пусть остальные переживают. Но не я. Мне плевать, жена я или его любовница. Я хочу лишь Сорена. Люди говорят мне выйти замуж, остепениться, завести детей. К черту. Они не знают меня. Знаешь, кто никогда не говорил, как мне жить? Сорен. Он попросил подчиниться ему, а не измениться ради него. Поэтому я никогда не попрошу его оставить сан, никогда не позволю ему жениться на мне, потому что он никогда не просил меня быть кем-то еще, значит, и я не буду просить его стать кем-то другим. И я ушла от Сорена в тот день, когда он попросил меня выйти за него, потому что в тот день он попросил изменить себя, в тот единственный день он пытался измениться ради меня. Больше никогда он не совершит эту ошибку. Послушай, мне плевать, кем быть, любовницей или женой. Я это я. Мне не нужна бумажка, доказывающая любовь Сорена ко мне. Мне не нужна бумажка, доказывающая что-либо.

– Бумажка... хорошее слово. Единственная разница между тобой и мной. Жена - ничто иное, как любовница с бумажкой. По крайней мере, он любит тебя. А на меня ему всегда было плевать.

– Да. Так и есть. Он был влюблен в Кингсли, но никогда не хотел, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Никогда не желал тебе вреда.

– Но я знаю, кто он сейчас. Он не хочет навредить мне? Это последнее доказательство, что ему наплевать на меня.

Нора не могла поспорить с этим. Двух людей, которых он больше всего любил, ее и Кингсли, были теми двумя, которым он больше всего вредил.

– Из-за него я потеряла лицо.
– Мари-Лаура опустилась на колени перед Норой.
– Такая забавная фраза: «потерять лицо». Значит утратить честь, быть униженным. Всех мальчиков в школе, которые боготворили меня, и одного, который должен был, моего собственного мужа, не волновало ничего.

– Он пытался.

– Только ради Кинсли. И сейчас, тридцать лет спустя, я снова утратила лицо. Посмотри на меня. Смотри.
– Мари-Лаура схватила Нору за подбородок и до синяков удерживала ее.
– Сейчас я старая. Я больше не красавица. Мое лицо... я потеряла его. И он, он все еще... так чертовски... красив.
– С этими словами лицо Мари-Лауры исказилось в истинном уродстве.