Послабление для семейства с их воспитанием.

Второй раз – умер от горячки один из мальчишек, сын одной служанки, на которого семья не пожелала тратиться, вызывая лекаря.

Сам Ольв мало что мог, хоть и пытался помочь, в конце-концов, он не был так избирательно слеп, как его семья.

А мальчик, что погиб был слишком похож на его старшего брата и Ольв подозревал, что мальчика оставили без помощи специально… хоть доказательств и не было.

Ребенок тот умер быстро, сгорел за одну ночь, к утру побледнев и похолодев.

Ольв до сих пор помнил ощущение судорожно сжавшейся холодной ладошки в его руке.

В обе эти смерти он плакал, держал за руку и шептал слова утешения, сначала себе во второй раз ребенку.

Матери ребенка помог устроиться к соседям, покинув их поместье. Большего он для нее сделать не мог.

Сейчас же его трясла почти истерическая дрожь. Дыхание прерывалось хрипами, со свистами расправляя легкие.

Ему страшно и немного больно, саднит полоса от удавки на шее.

Пальцам рук тепло и стягивает кожу подсыхающая кровь.

Чужая.

Покушение на его жизнь, в первый же раз, как он покинул пределы дворца.

Решил навестить впервые дом, оставленный бабушкой. С четырьмя гвардейцами охраны, одетый в неприметные одежды больше напоминающие студенческий камзол.

Они напали в саду дома. Заросшем, темном, неухоженном.

Перебили охрану, так быстро и кроваво, ему попытавшемуся сопротивляться накинули на шею удавку, чтоб не кричал, умирая.

Смотрели двое, ему в глаза, задыхающемуся, судорожно пытающемуся ухватить хоть каплю живительного воздуха. Лучше бы сразу шею свернули.

А потом ему на лицо и руки брызнула кровь.

Яркая. Алая.

Удушающая петля распалась, а Ольв рухнул на колени, оперся руками о землю, жадно раскрыл рот, добирая воздух, закашлялся.

Их тоже было двое. Беловолосый мужчина со звериными, светящимися в полумраке сада глазами и неузнанный им человек – весь какой-то темный.

Ольв его не знал.

А потом его сознание прояснилось, и он начал осознавать реальность. Повсюду были тела. Нападавших явно было больше чем трое. И все они были частями.

Руки, ноги, головы – разбросанные вокруг, внутренности, части, бывшие люди.

Кому-то любимые, дорогие, жившие, но отчего-то решившие, что он этой самой жизни недостоин, отчего-то.

Железистый влажный запах проник в ноздри, за ним пришел запах мяса и потрохов, чего-то сладковатого, от чего к горлу подкатил жесткий комок.

Он захрипел.

– Тише, юноша, пойдем. – Ладонь у Геральта из Ривии, что касается его шеи теплая, почти горячая.

Комок подкатывает ближе, сладковатый запах – горящая плоть. Ведьмак жег пламенем – оттого и ладони в перчатках у него горячие.

Но вырываться не хотелось, эти руки спасли его жизнь. Сейчас уже держали за плечи, удерживая, куда-то направляя.

Ольв немного пришел в себя, только ощутив, что лица касается свежий ветер, а его самого перестает скручивать в рвотных позывах.

Глубоко дыша, он, стараясь не смотреть на собственные руки, схватил протянутую флягу с водой. Прополоскал рот, выплюнул, полил на руки, лицо.

Стало легче.

Ведьмак все стоял рядом, касался ладонью спины, поддерживая.

– Спасибо, мастер Ведьмак. – Смог прохрипеть Ольв. Горло саднило от кислоты, но спину прямо он держать уже мог и более-менее трезво мыслить.

И первым порывом была благодарность.

– Ничего, работа у меня такая, твое Величество. – Хмыкнул со спины Ведьмак. Добродушно так.

Ольв не думал, что тот так может. Не в его сторону.

– Почему? Я? – Ольв помотал головой. – Нет, почему здесь?

– А ты не догадываешься?
– Ведьмак сложил руки на груди. Смотрел своими желтыми глазами, внимательно, так что хотелось то ли голову опустить, то ли глядеть в ответ, так же прямо.

Ольв выбрал второе.

И, кажется, сделал все правильно.

Да.

========== 20. ==========

Новиград шумный, яркий.

Даже в дождь, пробивается солнце, отражается от красно-белых стен верхнего города, теряется рассеянными лучами ближе к порту. Оставляя рассеянный теплый свет.

«Шалфей и Розмарин» - такой же уютный, каковым они его оставили, однажды уйдя на тракт. Тогда уже вдвоем.

Встречает он их так же, легким голосом и перебором струн, и громогласным радостным окликом – Золтан никогда не умел молчать.

Цири с удовольствием скидывает теплый плащ на лавку, из под теней которого Мария утекает куда-то ближе к потолку, проверяя обстановку, и с радостным выдохом обнимает невысокого краснолюда.