– Всё, стоим, можно курить, - скомандовал Суходол, когда наш броневичок сделал небольшой разворот и встал, молотя на холостых оборотах.

Я приподнялся и осмотрел окрестности на предмет определить диспозицию, и вообще. Мы заехали практически в чистое поле. Наверное, тут действительно раньше было поле, заросшее сейчас бурьяном и редкими кустиками, где тут дорога, есть ли она вообще, сказать сложно, но начальству видней. Головной "Скаут" стоял метрах в двухстах от нас, ближе к опушке леса, у которого человек отторг, когда-то, кусок территории. М-3 с клиентами, которых сторожили сам Коля-Николай, богатырь-пулемётчик и снайпер, стоял как бы между нами, но гораздо ближе к головному дозору. А мы, я так понял, выполняли сейчас функции прикрытия. Водитель, совсем молодой лопоухий парень, перебрался за курсовой пулемёт, Суходол сел у левого борта, где был укреплён второй такой же, как я узнал, РД-46, в обще-то, тот же Дегтярь, только с ленточным питанием, "ротный пулемёт образца 1946 года". Все они относились к "классу" лёгких пулемётов, почему-то, возможно от того, что их можно было таскать в одиночку. Пулемёты СГ-43 - Станковый Горюнова 1943 года, и Максим (в представлении не нуждается) считаются тяжёлыми, и состоят на вооружении только в армии и силовых структурах, хотя используют тот же патрон 7,62х54, и тот же ДТ-29 или вот эта машинка немногим уступает Максиму. Изначально на броневиках стояли американские (бельгийские) пулемёты Браунинга - М1919 и М-2, но они использую другой патрон - 7,62х63 мм, и 50-й калибр, наши к ним не подходят. Пулемётов могло стоять даже три - обычно курсовой был пятидесятого калибра, а два 7,62 были на вертлюгах по бортам, ближе к корме. Но крупнокалиберные нам запрещены, и руководство рассудило, что вполне хватит двух, один, расположенный напротив "командирского" сиденья, перекрывал большой сектор впереди и справа, а второй прикрывал водителя слева, как и всю левую сторону. Таким образом, мы могли вести стрельбу примерно на 180 градусов, но не могли сосредоточить весь огонь в одном секторе. Время тянулось ужасно медленно и, что самое поганое, Тьма притягивала внимание. Она там, за спиной, стена клубящихся туч, уже не серых, а свинцово-серых и чёрных, и черноты этой много. И она шепчет что-то, бормочет на самом краю сознания, пробуждает твои страхи, сомнения, заставляет сожалеть о содеянном десятки лет назад и в другой жизни. Мордор! Сука, как есть Мордор! Ока Саурона ещё не хватает. И орков с гоблинами.

– Гых!
– сказал Суходол и начал заваливаться с сиденья, схватившись за левое плечо.

Звук выстрела отразился от опушки далёкого леса, и вернулся обратно.

– Ада...- закричал водитель, но тут что-то с невероятной силой вырвало клок из его спины, проделав отверстие величиной с кулак.

Ветер принёс звук, и этот звук я знал, я помнил его, хотя прошло много лет.

– Из машины!
– заорал я в голос.

И, неожиданно для самого себя наклонился, схватил командира за разгрузку, рванул на себя и, крича от натуги, словно штангист, толкающий снаряд, прыгнул вместе с ним за борт. Дима уже был там, тело Суходола, не потерявшего сознания, шлёпнулось кулём на землю, я распластался рядом и подтащил его ближе к колёсам. Что-то со звоном щёлкало по корпусу броневика, заставляя его сотрясаться. Иногда это что-то злым шершнем пролетало над нашими головами.

– Где бинт?
– спросил я, лихорадочно обшаривая его разгрузку.

Затем вспомнил, где бинт у меня, рванул заевший клапан (застежку-липучку тут ещё не изобрели), достал перевязочный пакет в плотной вощёной бумаге, рванул зубами нить, вскрывая его, и тут понял, что сначала надо снять разгрузку с раненого. Дима не сплоховал, в руке у него был нож, лямки продержались секунды, теперь куртку, кровь вытекает толчками, а вот сзади дыра больше. Сквозное. Но это и хорошо. Второй пакет, теперь бинтовать. В голове мысль - на вторую перевязку бинтов нет.

– Игорь?
– шипит от боли Суходол.

– Навылет, - сообщаю я.

– Это чем они лупят?
– спрашивает Дима.

– ДШК, - отвечаем мы хором.

И тут я понимаю, что "таканье" крупнокалиберного пулемёта прекратилось. Патроны кончились, или экономят? Так, что у нас вообще? У Суходола на груди бинокль, сюда его. Теперь отползти чутка. А по нам долбят. Винтовки, видимо "Мосинки", но пулемёт молчит. Он один у них, или как? Осторожно приподнимаюсь из травы, каждое мгновение ожидая, что пуля пробьёт толстую, но не достаточно, лобную кость. Где вы, суки? Далеко. Тут шкала, это сколько? Чёрт, я не помню. А если так, без бинокля. Ёлы-палы! Да тут метров восемьсот, не меньше. И чего? Наши автоматы, а, по факту, пистолеты-пулемёты тут бессильны. Они знают, что мы живы и просто прижали нас огнём, так? Значит, кто-то обходит?

Я почувствовал, что сердце ухнуло в низ живота от страха, лихорадочно огляделся. Никого. Шевеление на дальней опушке, и ведь нам туда надо, мы там проезжали. Через лес эти машины не пройдут, а наш броневик... Я услышал как что-то капает и тут же учуял запах бензина. Чёрт! Одна зажигательная пуля и нам хана! А что делать? И что там с кавалерией, в смысле, с нашими? Почему не едут нас спасать? Ага, встали рядышком, даже головной "Скаут" вперёд, типа, выдвинулся. И чего титьки мнём? Что делать нам? А ползти отсюда! Чёрт, как же неудобно смотреть одним глазом в бинокль. То ли дело в прицел. Прицел! Снайпер! Какого ху...дожника молчит наш снайпер? Или ему далеко уже? На сколько бьёт снайперка? СВД на 1200-1300 метров, а "болт" Мосинский? Не помню! Нихера не помню! А, вот оно что! Они не видят! Там рельеф чуть понижается и наши, получается, типа в низинке. Со снайперкой! А мы на пригорке. А уроды эти их видят? Так, а это что? Возня? У чего? Чего вы гоношитесь там, твари? Труба с шишкой на конце. ДШК? ДШК, да? У вас именно там пулемёт и с ним что-то не так? Или вы его тащить собрались? Он тяжёлый, этот не "Утёс", вам ослики нужны, духи на осликах их перетаскивали. А вы, кстати, на чём притащили? Или там у вас оборудованная позиция?

– Дима!
– зачем-то громким и страшным шёпотом кричу я.
– Беги к этим уродам и пусть суда чешет снайпер! Понял? Снайпер!

– Только, - я схватил приятеля за разгрузку, - не высовывайся, а то убьют!

– Понял!
– прошептал Дима, делая страшные глаза.

Страшно? Да тут всем страшно.

– Ты как, командир?
– спрашиваю я, принюхиваясь к запахам.

Вроде бензином сильнее прёт.

– Нормально, - хрипит он.
– Откуда пулемёт у них? У них же не было никогда!

– Хрен его знает. Пошли спросим.

Суходол криво улыбнулся.

– Прижали, суки. Мы им живыми нужны.

– Нахрена?
– удивился я.

– А нахрена они нам живыми нужны?
– спросил в ответ он.
– Изучать. В жертвы приносить, пытать. Хрен их знает, зачем.

– Слушай, Костя, я знаю, ты мужик правильный, - он схватил меня за рукав, - не дай им меня живым взять! Понял? Не дай! И сам не давайся! Пообещай мне! Слышишь?

– Да погоди ты списывать-то нас!
– сбросил я его руку, разозлившись.
– Ещё повоюем!

– Ты не понял ещё, да? Не понял?
– лицо командира исказила болезненная гримаса.
– Сейчас Твари придут. За нами. Они на кровь идут! Всегда!

Вот чёрт! Про Тварей-то я и забыл!

– Слышь, Суходол, а эти пулемёты как? Далеко бьют вообще?

– А, - раненый судорожно сглотнул.

Чёрт, а ведь Тьма как будто сильнее давит? Чует, что кровушка тут?

– Обычный семь шестьдесят два, - протолкнул он, наконец, ком в горле, - километр плюс-минус...

Я даже привстал, оглядывая пулемёты. Курсовому, хана, вся коробка разворочена. Так, ладно, остатки волос потом будем рвать на черепе, надо думать. Его снять можно, пулемёт этот? Вертлюг какой-то, да?