Он застонал, выгнулся:

– Нет.

Мара замедлила движения, и Эйн разочарованно выдохнул.

– Посмотри на меня, - приказала она, ее голос обволакивал, укрывал. Темный, глубокий.

Почему-то было почти страшно открыть глаза.

Эйн опустил голову, глубоко вдохнул и посмотрел на нее.

Радужка показалась ему пронзительно синей, будто светящейся в полумраке комнаты, и Эйн стоял так близко, что мог рассмотреть каждую крохотную крапинку. Темный ободок по краям. Зрачки были дулами, темными провалами в которые его затягивало как в воронку.

– Поцелуй меня, - сказала она.

Он подчинился. Впился в ее рот, потому что изголодался. Она ответила, и целовала его долго, заставляя задыхаться.

А потом Мара спросила:

– Хочешь меня?

– Да, - ответил он. Первое "да", которое он ей сказал. Почему-то оно показалось переломным.

Да, он ее хотел, хотел, чтобы она не останавливалась, хотел прижать ее к себе, чувствовать кожей к коже, вжать ее собой в стену, целовать взахлеб. Хотел быть внутри, и чтобы она сжималась на его члене сладко и горячо.

В тот момент он хотел ее так сильно, что больше ничего не имело значения.

Он потянулся к ней сам, но она перехватила его руки, сжала сильно и сказала:

– Держи их так, или я уйду.

Эйн выругался, зажмурился снова, пережидая яркий, почти болезненный всплеск возбуждения. И прижал ладони к стене.

Хорошо, хорошо, если ей так было нужно, он мог ее не трогать, лишь бы она продолжала трогать его.

Она привстала, потянулась к его губам - прижалась грудью к груди, и выдохнула шепотом в губы:

– Габриэль.

Он дернулся от звука своего имени, захлебнулся вдохом, когда Мара снова сжала член, застонал, когда она подняла руки к ремню, медленно, дразняще долго расстегивала пряжку, прежде, чем дернуть штаны вниз вместе с бельем.

Эйн бы кончил как мальчишка от первого же прикосновения ее обнаженной ладони, если бы она не сжала его член у основания.

От разочарования - он был так близко - хотелось орать. И невозможность трогать, получить наконец разрядку сводила с ума.

– Ну давай, давай же.

Собственный голос показался чужим. Хрипел и царапал горло, и раскаленного воздуха в комнате не хватало. Кружилась голова, и нужно было больше-больше-больше.

Мару хотелось всю, от кончиков ногтей до кончиков волос, пить ее поцелуи и ее запах, ее прикосновения.

Она снова прижалась всем телом, потерлась как кошка, и снова сжала запястья.

– Позже.

– К блясте позже. Я... хочу сейчас.

Слова выходили горячечными, совершенно безумными.

– Когда ты будешь моим. Смотри на меня, Габриэль. Не смей отводить глаза.

Она отступила назад, и он потянулся следом, выругался, когда понял, что делает.

Мара потянулась к застежке своего комбинезона, медленна повела вниз.

Эйну и не хотелось отводить взгляд. Он пожирал глазами каждый сантиметр открывшейся кожи, рисунок на плечах и животе, родовой орнамент герианок.

Каждой точки, из которых он состоял хотелось коснуться языком.

– Раздевайся, Габриэль. Полностью.

Его так колотило от возбуждения, что тряслись руки. Он бы, может даже бросился на Мару, и плевать на ее запреты, но что-то держало - не ее сила, не угроза кнута, что-то еще. Какая-то гипнотическая сила в ее взгляде. И безусловная, ниоткуда взявшаяся уверенность - она знала, что делала, чувствовала Эйна даже лучше, чем он сам. И нужно было просто отпустить себя и подождать.

– Развернись лицом к стене. Упрись ладонями.

Он подчинился, хотя от уязвимости позы скручивало одновременно возбуждением и страхом. И слишком легко было вспомнить свист кнута в воздухе.

Мара почувствовала, прижалась всем телом сзади, обвила руками и снова сжала руку на члене. Ощущение чужой обнаженной кожи выбивало из головы все мысли, ничто больше не имело значения.

Эйн выгнулся, пытаясь податься навстречу руке, снова застонал бездумно. Потом еще и еще, громче.

Мара покрывала поцелуями его спину и плечи, гладила ладонью. Серый пластик стены расплывался перед глазами.

Эйну казалось, что хотеть сильнее невозможно. Он ошибался.

Прикосновения вели его направляли, он раньше и не знал, что возбуждение могло быть таким острым, пряным. Совершенно безумным.