– Забирай.

Она встала, аккуратно стянула перчатки, бросила на кровать и отступила на шаг. Почему-то показалось, что она нервничала. Эйн подумал об этом и едва не рассмеялся. С чего бы Маре, правда, было нервничать? Она ничем не рисковала и в любой момент могла передумать.

– Раздевайся, - приказала она. Не попросила, даже не сказала. Эйн отлично разбирался в приказах, Стальная очень их любила. Но от приказов Рьярры мутило, выворачивало наизнанку от страха и отвращения. От того как говорила Мара внутри проскакивали электрические разряды.

Да, он ее хотел. Слишком давно не был с женщиной. И Мара была красивой - несмотря на маску, на герианскую кожу. Можно было не врать себе: если бы он встретил ее в баре, давно, еще до войны, он подошел бы сам. Дал бы ей себя связать и поигрался бы в подчинение с удовольствием.

Может быть, в то время, пока мир еще не сломался бесповоротно, он даже захотел бы большего.

Эйн снял куртку, бросил на пол, стянул футболку через голову - одним рывком, чтобы Мара видела, что он не стеснялся своего тела. Что все еще оставался мужиком, и никакая стальная сука не могла у него этого отнять.

Он раскрыл руки, демонстрируя себя, растянул губы в ухмылке, хотя от того, как Мара смотрела становилось не по себе. И от собственных чувств тоже. От дурацкой смеси возбуждения, неуверенности и идиотской надежды, что можно было вытравить из себя два года кошмаров вот так просто.

– Нравится?
– спросил он.

– Ты красивый, - спокойно, будто отмечала какую-то совершенно обыденную вещь, сказала она.

За окном моросит дождь. Реклама мотеля совсем испортилась. Ты, Эйн, красивый.

– Лучше твоих герианцев?

Она снова по-птичьи склонила голову, будто у нее барахлил переводчик, и она никак не могла до конца разобрать слова:

– У меня нет "моих" герианцев.

Мара подошла вплотную, наклонилась прямо к чернеющему в центре его груди укусу, глубоко втянула носом воздух. Смешно, всего несколько минут назад укус пульсировал, напоминая о себе - он вообще постоянно напоминал о себе, и Эйн чувствовал его даже под одеждой - а теперь вдруг это ощущение прошло.

– Можешь не принюхиваться, - Эйн бы отступил на шаг, но сзади была стена.
– Обычный дезодорант с морским запахом.

Если, конечно, реклама не врала про "морской". Эйн ни разу не был у моря и подозревал, что на самом деле пахло оно совсем иначе.

Нервозность усиливалась, и в голову лезла всякая дрянь, а Эйн прятался за этими мыслями и за собственным возбуждением.

– Она очень глубоко тебя ранила, - сказала Мара.
– Отравила.

Сука.

Слова полосонули по больному, заставили дернуться назад, вжаться в стену. И искреннее, неподдельное понимание в голосе Мары резало вернее ножа. Она знала, что Рьярра делала с Эйном, видела его всего, как на ладони. Вещи, которые он никому ни разу не говорил и которых стыдился.

– Шшш, - сказала она и прижалась к укусу губами.
– Я все исправлю.

Эйн сглотнул, запрокинул голову, прижался затылком к стене и закрыл глаза - их вдруг защипало. Строительный пластик холодил голые плечи и затылок:

– Справишься?

– Да. Я сильнее Рьярры. Хочешь быть моим?

– Лучше твоим, чем ее, - ответил он и вздрогнул - Мара положила ладонь ему на грудь, впилась ногтями - пока не сильно, провела вниз, и кончики обожгли огнем.

– Хочешь?

– Нет, не хочу, - честно ответил он.
– Не хочу ничьим быть.

Она протянула руку, сплела свои пальцы с его и сжала неожиданно сильно. Наклонилась ниже и поцеловала Эйна под ключицей.

Вторую руку она положила ему между ног.

Эйн вздрогнул и сглотнул вмиг пересохшим горлом. Да, насчет герианок он был прав. Они не стеснялись.

– Хочешь?
– снова шепнула Мара и двинула рукой, потом еще раз и еще.

Он выдохнул со свистом, зажмурился. Возбуждение прострелило вдоль позвоночника высоковольтными разрядами. Классно. Оказывается, Эйну очень давно это было нужно.

– Нет, - выдохнул он.

– Знаешь, что я с тобой сделаю?

Она сжала его член сильнее, двинула ладонью с нажимом - тесно, уверенно, обалденно - и сменила ритм, как будто чувствовала, как Эйну нравится больше всего.

– Нет, - мир рассыпался, терялся в удовольствии, в женском тепле, запахе Мары, в движении ее руки и оставалось только одно - это единственное слово, за которое Эйн цеплялся изо всех сил.

– Я заставлю тебя стонать, - пообещала Мара.

– Нет.

– И просить.