До нового всплеска...

Я помню, - я тоже просила мужа взять меня с собой в командировку. Когда-то... Но он не взял. Он сказал - это не принято - брать жену в командировку...

Не принято брать жену, которой плохо оставаться одной, не принято говорить правду, таким принято топиться... Тем, кому не под силу одиночество, кому трудно лгать, кому больно... больно от грубости и обманов... от притворства и тупости... равнодушия и злобы...

И они все пойдут топиться...

А может, они уже все утопились?

А как мы будем жить, когда каждый сможет читать мысли другого?

Как же мы будем жить, когда каждый сможет прочитать сиюминутные ругательства сидящего рядом? Как мы будем жить, имея другой уровень общения?

Когда можно будет просто молча посидеть, зная о чем думает тот, кто рядом.

Тогда что?

Все утопимся?

И они все пойдут топиться...

Когда будет много таких людей...

Смех в классе. Издевательский...

Нет, не я сказала эту реплику. Ни первую, ни вторую.

Я тогда исповедовала Писарева. Он не считал Катерину лучом света в темном царстве. Наверно, она, в его глазах, была обычной истеричкой. Поэтому он и утонул...

Искусство должно вселять доброе, вечное. Потому что именно доброе - вечно.

Романтическое отступление.

Это была последняя дискуссия, почему-то так остро запомнившаяся. И так грустно отзывающаяся сейчас в ходе жизни и по ходу того, что я сейчас знаю.

А все остальное... не знаю... математика меня разочаровала еще в 9 классе. Физика тоже. Химию я терпеть не могла.

Но сначала я хотела стать физиком - экспериментатором. Техником, монтирующим всякие проводки, работать на атомном реакторе, ставить эксперименты. Все как в фильме - "Девять дней одного года". Мой любимый фильм. Все герои-актеры умерли. Остался один Баталов. А в фильме умирает именно он. Хотя нет - он умирает, но не в кадре. Его везут на операцию. Мы же ничего не знаем, что произошло потом...

Еще я помню дурацкий фильм, почему-то произвел тоже на меня жуткое впечатление - "Профессия репортер". Боюсь, что я и поняла я его не так. Но это уже не важно.

Что понято, то понято.

Что мимо - то мимо.

Ежики совсем обалдели. Сегодня утром я вышла на крыльцо, а он идет. У меня за спиной собака, а он идет. Светит солнце вовсю, а этот запозднившейся на пьянке гуляка-ежик, идет, смело глядя мне в лицо, ничуть даже не думая скрыться в клубочек. Вот, наверное, почему говорят пьяный ежик. Солнце, день, а он идет, да еще прямо на собаку, которая его неоднократно уже таскала. Смотрит на меня открытым взглядом, как святой.

Учительница литературы в восьмом классе. Голос как у Нифонтовой. Моя любимая актриса. Одежда - необычная для учительницы - слишком модно она одевалась. И не то чтобы это было ярко - нет, совсем нет. Обычно это были какие-то длинные шелковые серые пиджаки и черные юбки. Вполне так серо и академически. Но я-то - дочка потомственной портнихи. Я-то понимала, что таких шмоток у нас не найдешь.

Такой глубокий голос, как из желудка. Сама она была тоже с большим юмором. Ей было как-то плевать на программу. И у нас было весело на уроках. Не защемляла учебниковскими оценками. Как ее звали - вот уже не могу сказать - вроде говорили, что она долго жила в Париже, что она там не работала, и просто была женой, и что теперь, от скуки вот пошла в школу. Очень может быть. Все хорошие учителя литературы вели этот предмет - скучая. Стиль такой очень подходит к литературе. Тем более, что и назначение ее - прикрыть долгие вечера безделья.

А вот когда начинают превращать все это в обязаловку... это само по себе становится скучно.

Математику у нас преподавала рыжее чудо. Начесанные волосы. Высокий начес из золотых натуральных волос. "А" в кубе. Антонина Алексеевна Антонова. Веснушки. Спустя столько лет, когда вспоминаешь - невольно думаешь - как она каждый день делала себе такой начес? Главное - зачем? Она и тогда была еще красивой, а главное яркой женщиной. И чувствуется, что она и привыкла быть таковой. Сколько ей было? Не знаю. Она была уже на пенсии. Почти сразу, как я вышла из школы - она умерла. Маленькая, всегда в форме, в красивом ярком костюме - сшитые в первоклассном ателье на кузнецком - они были такие, по фигуре - красный, по-моему, синий и зеленый, еще у нее была такая ажурная черная кофточка, которая нам всем очень нравилась. Или только мне. Но главная ее достопримечательность - были рубиновые серьги и кольцо с брильянтами вкруг камня. Эти вещи она носила постоянно. Я не помню, чтобы хоть раз "а" в кубе пришла в школу без этой атрибутики. Наверно, она была так хороша, что мы как завороженные слушали ее, хотя она запросто могла сказать

– Вот, дети, я вчера так хотела спать, что не смогла этот интеграл разложить.- Теперь ваша очередь попробовать сделать это.

Еще у нас была большая достопримечательность - физик.

Физик был настоящий. То есть - реальный физик, не учитель. Он был то ли белорус, то ли хохол, закончил физико-математический институт и до войны начинал работать в каком-то институте. Рассказывал о своей прошлой работе со слезами...

Но во время войны был в окружении, ходил с опухшими от голода ногами и вот, оказался в московской школе.