Три неизвестных паладина,

О чем-то говоря друг с другом,

Вблизи стоящих полукругом

Трех изразцовых очагов.

Огонь, достойный и богов,

Справлять свой пир не уставал

И яростно торжествовал

Над деревом Aloe Lignum[87]

Название дано из книг нам.

(Но в Вильденберге у меня[88]

Нельзя согреться у огня.)

Вот на кровати раскладной

Внесен, усталый и больной,

Дворца роскошного хозяин.

Тяжелой хворью он измаян.

Глаза пылают. Хладен лоб.

Жестокий бьет его озноб.

У очага, что посредине,

Приподнялся он на перине

И с грустью на друзей взирал.

Чем жил он? Тем, что умирал,

Пусть в славе, пусть в почете,

Но с Радостью в расчете...

И тело хворое не грели

Ни печи, где дрова горели

Столь жарким, яростным огнем,

Ни шуба, что была на нем

С двойным подбоем соболиным,

Ни шапка с пуговкой-рубином,

Надвинутая на чело,

Чтоб было голове тепло,

Ни меховое покрывало

Ничто его не согревало...

Но вопреки ужасной хвори

Он, с лаской дружеской во взоре,

Увидев гостя, попросил

Его присесть... Он был без сил,

Но добротой лицо лучилось...

И вдруг - нежданное случилось...

Дверь - настежь. Свет свечей мигает.

Оруженосец в зал вбегает,

И крови красная струя

С копья струится,[89] с острия

По рукаву его стекая.

И, не смолкая, не стихая,

Разносится со всех сторон

Истошный вопль, протяжный стон.

И это вот что означало:

Все человечество кричало

И в исступлении звало

Избыть содеянное зло,

Все беды, горести, потери!..

Вдоль стен, к резной дубовой двери,

Копье оруженосец нес,

А крик все ширился и рос,

Но лишь за дверью скрылся он,

Тотчас же смолкли крик и стон

И буря умиротворилась...

Тут дверь стальная отворилась,

И в зал две девушки вошли:

Златые косы до земли,

Прекрасны, словно ангелочки,

На голове у них веночки,

Одеты в праздничный наряд,

В руках светильники горят.

С красавиц люди глаз не сводят.

Но вот за ними следом входят

Графиня со своей служанкой,

Лицом прелестны и осанкой.

Как восхитительны их черты!

Каким огнем пылают их рты!

И с восхищеньем видят гости

Скамейку из слоновой кости,

Что обе вносят в зал,

Где Муж Скорбящий возлежал.

Они смиренно поклонились

И к девам присоединились...

Но тут под сладостный напев

Вступают восемь новых дев.

Четыре девы в платьях темных

Несли в светильниках огромных

Громады свеч: их свет светил

Светлей надоблачных светил.

У четырех других был камень,

Ярко пылавший, как пламень:

Струилось солнце сквозь него.

Яхонт, гранат зовут его...

И девы устремились тоже

К тому, кто возлежал на ложе.

Уже поставлен перед ним

Стол с украшением резным.

Возникли чаши, кубки, блюда,

Драгоценная посуда,

И радовали взоры

Из серебра приборы...

Я сосчитал, что было там

Прекрасных восемнадцать дам,

В шелка и бархат разодетых

Величественней в мире нет их.

Но, счет закончить не успев,

Я шестерых прибавлю дев,

Возникших посреди других

В двухцветных платьях дорогих...

И к трапезе приготовленье

Сим завершилось... И явленье

Чудесное произошло.

Не солнце ли вспыхнуло так светло,

Что ночь, казалось, отступила?

Нет! Королева в зал вступила!..

Лучезарным ликом все освещала,

Чудеса великие предвещала.

И был на ней, как говорят,

Арабский сказочный наряд.

И перед залом потрясенным

Возник на бархате зеленом

Светлейших радостей исток,

Он же и корень, он и росток,

Райский дар, преизбыток земного блаженства,