Он долго, чуть прищурившись, всматривался в её лицо.

Затем, вздохнув даже как-то стоически, потянулся за одеялом.

— Ложись, — велел он.

Таша охотно откинулась на подушку, позволив пуховым объятьям одеяла накрыть себя с головой.

Арон откинул верхний край с её лица. Заботливо подоткнул боковые.

Осторожно опустился на краешек кровати — сейчас его глаза отливали весенней зеленью.

— Таша, пообещай мне кое-что.

— Смотря что.

— Если такое когда-нибудь повторится, оставь меня. Не вмешивайся.

Она скрыла фырк широким зевком.

— И не подумаю.

— Таша, я не шучу.

— Я тоже. — Она смотрела на дэя очень серьёзно. — Я тебя не оставлю. Никогда. И хватит об этом.

Он только головой покачал; пока она, колеблясь, сжала край одеяла в пальцах.

Спросить или не спросить?..

— Арон, — всё-таки нерешительно произнесла Таша, — а кто такая…

— Лоура? — голос его был сух. — Очень дорогой мне человек. Но она умерла. Давно.

— Я так и поняла. — И что лучше перевести тему, тоже. — Ладно, раз уж ты решил уложить меня спать… может, расскажешь сказку?

Он недоумённо вскинул бровь.

— Сказку?

— Ага, — мирно подтвердила она. — Или спой что-нибудь. Вместо колыбельной.

В его глазах мелькнула усталая улыбка.

Ну наконец-то оттаял!

— Спеть могу, — сказал он. — Но учти, у меня совершенно нет баюкающего опыта.

— Ты никому не пел колыбельные?

— Нет. Никому. Никогда, — его взгляд стал очень, очень задумчивым. — Хотя кто знает… может, тебя и вправду убаюкаю.

— Даже не надейся.

— Посмотрим.

Он не стал прокашливаться или усаживаться поудобнее. Просто некоторое время смотрел на свет, зеркально сиявший в его глазах, а потом запел мягким, тихим баритоном.

Таша не сразу поняла, что это та песня, которую в Потанми пела им девушка-менестрель.

— Паладины огня… это то, что мы знали всегда.

Кто подарит нам ветер, когда божества не хранят?

Кто коснётся плеча, когда нет ни меча, ни коня,

И найдёт, и удержит, всегда возвращая назад…

Странно, что он так хорошо её запомнил.

Ещё более странно, что в словах теперь слышалось что-то совсем иное. Что-то очень… знакомое.

А потом Таша почувствовала, что всё-таки засыпает.

— …подойди. Посмотри. В его взгляде — туман и трава…

Голос Арона был окутан дымкой предсонья; а ей почему-то вспомнился его взгляд, обращённый к той, что давно стала призраком.

Но и сейчас — как тогда и всегда — любимой.

— …это те, кого ждёшь…

И на один краткий миг, прежде чем провалиться в сонную черноту, со странной щемящей болью Таша осознала…

…он никогда не будет смотреть на тебя так, как смотрел на неё.

***

…превращение уже входило в привычку. Труднее всего было осадить зверя, в первые мгновения особо норовившего захватить контроль, но и с этим Таша уже справлялась без особого труда. А неприятные ощущения… почти не замечались. Ну, щекотно слегка. Почти как чихнуть.

Удостоверившись, что одежда надёжно спрятана, белая кошка вспрыгнула на подоконник и качнула хвостом, размышляя. После перекидки всегда сосало в желудке — из-за больших затрат энергии, мама объясняла; и, поколебавшись, она всё же прыгнула на соседний карниз, чтобы, юркнув в щель приоткрытого окна, скакнуть на стол. В пустую кухню, туда, где дожидались папу ломтики копчёной говядины.

Конечно, они для папы — но, наверное, он не обессудит, если она возьмёт один маленький…

Дыхание она расслышала слишком поздно. Лишь за миг до того, как услышала шаги.

И этого мига явно было недостаточно.

Наверное, Альмон задумался о чём-то. Потому и застыл у кухонного порога: неподвижно, неслышно. Но теперь — шагнул внутрь.

И на кошку, оцепеневшую с мясом в пасти, он среагировал куда быстрее, чем Таша могла ожидать.