Она почти добралась до подоконника — ей не хватило того самого мига, — когда её схватили за хвост.

— Моё мясо воруешь, демоново отродье? Моё мясо?! Я тебе покажу, как воровать, тварь, покажу, как по чужим кухням лазить!

Невзирая на жалобный мяв, её перехватили за шкирку и поволокли на улицу. Ай, больно-то как… куда её несут? Дурацкая, дурацкая ситуация… и перекинуться она не может, никто ведь не должен знать, даже папа…

Знакомые запахи вызвали всплеск воспоминаний. Старое дерево, ржавое железо, разложившаяся в сарае солома… изба ведьмы-отшельницы. Она стояла на околице Прадмунта, недалеко от их дома, давно опустевшая, но ещё крепкая; когда-то, наверное, опрятный чистенький домик с каменным колодцем.

…колодцем?

Нет, неужели…

Она дико брыкнулась, пытаясь оцарапать руку отца, но круглая крышка уже сдвинулась в сторону.

Пальцы на её загривке разжались.

Она не может лететь так долго, до воды всего-то аршинов семь — но почему полёт затягивается в вечность, и эхо зеркалит кошачий крик, и темнота вокруг смыкается, и…

Её окутал холод: казалось, она рухнула в жидкий лёд.

Таша среагировала почти неосознанно.

…раз, два…

Тьма была повсюду. Тьма — и дикий холод воды, ещё не успевшей нагреться после зимы. Таша вынырнула на поверхность, жадно вдохнула, привыкая к окружающему мраку. Высоко над головой тоненьким кольцом сиял слабый свет: серое солнце, просачивавшееся в щель меж стенками и крышкой колодца. Узкая шахта была куда глубже, чем казалась, а дно — куда дальше.

Таша рванулась к стене, пытаясь ухватиться за неё, но камень был склизким и гладким. Слишком склизким, слишком гладким. Если б только у неё уже пробудилась крылатая личина… но что бы птица сделала с тяжёлой крышкой?

Губы уже разомкнулись, чтобы крикнуть, позвать — но крик замер на дрожащих губах.

Если кто-то услышит…

…если её найдут в колодце без одежды, если приведут домой, к папе…

Никто не должен знать. Никто. Мама ведь говорила: даже папа не должен знать, кто они на самом деле. Даже Лив.

С тихим плеском Таша барахталась в ледяной воде, широко открытыми глазами вглядываясь в недосягаемый свет.

И думала, что, пожалуй, зря она решила сегодня прогуляться…

***

— Вставай!

— Ещё пять минут…

— Ты уже третий раз так говоришь!

— У меня голова болит…

— А у меня нога, и что дальше?

— Изверг…

Таша сонно зарывалась лицом в подушки, но Джеми продолжал негодующе зудеть у неё над ухом.

— Святой отец сказал, пора трогаться дальше!

— Не спеши дальше, ты давно уже тронулся…

— Чего?! — Джеми решительно сдёрнул одеяло на пол. — Всё, вставай!

— Не могу, — Таша, ёжась, обхватила себя руками, — мне правда холодно, и руки-ноги болят…

— Болят?

— Как при лихорадке…

— Почему?

— Действительно, почему… мы же никакого виспа и в глаза не видели…

Джеми озадаченно щёлкнул пальцами.

Фонарик на тумбочке разогнал полумрак сияньем разноцветных стёклышек, заставив Ташу зажмуриться.

— Убери, глаза режет!

Джеми к просьбе не прислушался. Вместо этого схватил её за плечи, чтобы решительно повернуть к себе; и Таша неохотно, щёлочками приоткрыла сердитые глаза.

И чего он так уставился?..

— Святой отец! — заорал побледневший мальчишка.

Шёлковая тень на миг закрыла свет, прокрадывавшийся сквозь дверной проём.

Арон шагнул ближе. Застыл, вглядываясь в её лицо.

— Доброе утро, если кто забыл, — проворчала Таша. — Да что с вами такое?

— Ничего особенного. — Дэй прикосновеньем притушил фонарик; голос его был спокойным. Укутав Ташу в возвращённое одеяло, коснулся прохладной ладонью её лба. — Жар… что это может быть, Джеми?

Тот шумно сглотнул. Зачем-то покрутил левой ступней.

Пощупал собственный лоб.

— Свидетельство того, что виспа можно отнести к классу рейтов, — пробормотал он наконец. — Это нежить, не прошедшая через естественную смерть, и их кровь…