«Что бы мне с ними сделать?»

Эта мысль была, как ни странно, нова. Раньше он, наверное, просто запер бы их, но теперь…

— Теперь вы не отделаетесь так легко.

Юноша присел перед одним из пленных и увидел, как глаза того расширились от ужаса.

— Боишься меня? — вкрадчиво спросил он. — Это хорошо. Расскажешь все о вашей обороне, и тогда будешь жить.

Пленные рассказали все, что знал. Вообще все. Страшный южанин, ступивший в бой со всем отрядом, и победивший его, а заодно — воскресший из мертвых — мог лишить уверенности в себе даже очень сильных духом людей. Пленные же таковыми, по счастью не оказались.

Выяснить удалось не очень много, но и эти сведения оказались чрезвычайно полезными. Во-первых, каждый вечер в каждом форте зажигался огонь, которому следовало гореть всю ночь. Да, расстояние между укреплениями велико, однако пламя все-таки можно разглядеть.

Во-вторых, каждое утро в город отправлялся голубь, к лапке которого привязывалась тряпочка определенного цвета. Каждый вечер ему на замену прибывал новый голубь, у которой лапка также обвязывалась. И «цвет вечерней птицы», как ее называли солдаты, определял «цвет птицы утреней».

В-третьих, окрестности между фортами патрулировали опытные следопыты, двигающиеся небольшими отрядами и не подчиненные никому, кроме командира легиона непосредственно. Про них пленные ничего конкретного не могли сказать — люди это были скрытные, вроде даже, набранные из местных, желающих получить фарийское гражданство, и служили они на совесть.

Было еще интересное, но главное Элаикс для себя уяснил: у них есть немного времени для отдыха. Его уверенность лишь окрепла, когда в самом форте нашлось три больших лодки, которых как раз хватало для того, чтоб переправиться на другой берег. Он специально покинул пленного, чтобы проверить находки.

— Для чего лодки? — спросил он, вернувшись.

— К северянам плавать. Следопыты время от времени делают это.

— Опять эти следопыты, — буркнул себе под нос Грантар. Буркнул достаточно громко для того, чтобы быть услышанным.

Элаикс улыбнулся. Он узнал все, что хотел.

— Философ, они твои. Можешь выпотрошить, если хочешь, — коротко бросил он, поворачиваясь спиной. — Уберите все следы боя, а потом — отдыхайте. Время у нас есть.

— Но ты же обещал! — дико заорал один из легионеров, которого под дружный хохот потащили куда-то в угол, где прозорливый Бартих уже приготовил большую колоду, топор и несколько ножей.

Элаикс даже не обернулся. Перед его взглядом вновь возникло лицо матери.

— Я соврал, — усмехнулся он.

Они бежали, точно преследуемые всеми богами и тварями подземного мира. Остановиться Трегоран решил, когда у взмыленных коней пошла пена, да и то лишь потому, что смерть животных замедлила бы их.

Итриада выглядела совершенно несчастной — девушка мало того, что бежала с поля боя, так еще и была повержена противником, который затратил на нее не больше времени и сил, чем на обычную муху. Трегоран пытался объяснить подруге, что опытный фарийский колдун без особых проблем может изжарить добрую тысячу человек, и что она просто невероятно везуча, раз смогла пережить встречу с ним и обойтись без увечий. Помогало не слишком сильно.

Димарох тоже не лучился радостью и оптимизмом. Этот вечно неунывающий человек пребывал в самом дурном расположении духа, которое Трегоран только мог представить — злость, выплескиваемая в пустоту, чередовалась с приступами самобичевания и апатии, когда за товарищем приходилось приглядывать, чтобы тот не бросился на меч.

Трегоран его прекрасно понимал, потому что сам знал, каково это — смотреть, как пылает город, в котором ты родился, и вырос. Видеть, как захватчики поганят его улицы своим присутствием, и как на этих самых улицах реками льется кровь.

Впрочем, Димарох постепенно приходил в себя, и у Трегорана с каждой пройденной милей крепла уверенность, что друг выкарабкается. Хорошо уже, что он соглашался есть, пить, спать и скакать. Не меньше радовало Трегорана то, что у него хватило ума взять деньги с собой, а потому вполне можно было рассчитывать на покупку нескольких заводных лошадей. Юноша совершенно серьезно вознамерился как можно дальше убраться от погибающего полиса, потому что прекрасно понимал — его не оставят в покое. Убийство мага империи само по себе — тяжкое преступление. Богоравный Анаториан защищал своих чародеев с яростью взбешенной львицы, если, конечно, те не перечили ему. Хотя и в этом случае имелись варианты. Поместье покойного Маркация являлось лучшим тому доказательством.

В любом случае Трегоран не был настолько наивным, чтобы не понимать — император запретил магию духа не просто так. Юноша, ощутивший всю ее колоссальную мощь, догадывался, что, возможно, монополия на пятую школу и есть источник божественной силы императора.

«Почему нет?» — рассуждал он на привале, когда мрачная Итриада нарезала мясо и ломти хлеба, купленные по дороге в одной из деревень. — «Я выучил несколько простейших заклинаний, всего лишь одно из которых можно применить в бою, да освоил пару трюков, и легкостью убил сильного и опытного мага. На что же способен мастер, достигший совершенства в своем искусстве? Кто знает, может, эта магия способна даровать бессмертие если не телу, то хотя бы духу. К примеру, почему он не может отыскивать похожие тела и вселяться в них, продлевая себе жизнь таким противоестественным образом?»