— Ты ничего не знаешь о Леше! Он… ты не знаешь, какой он… Он никакой не бандит, и никогда им не был. Тебе все наврали, пойми ты это!

Оправившись от изумления, мама вновь перешла в наступление:

— Откуда ты знаешь, что не уголовник?! Ты знаешь, кто его родители, где он живет, с кем еще дружит?..

Было видно, что ей действительно хотелось узнать обо всем этом от сына. Но тот вынужден был лишь пожать плечами, что вновь подтолкнуло мамин гнев.

— Вот видишь! — грозно возвестила она. — Он тебе ничего не говорит, а про тебя все знает. Манипулятор!

— Неправда! — в полном отчаянии закричал Павел, но Людмила Алексеевна только махнула на него рукой. По ее щекам текли слезы, которых она, кажется, не замечала. А Паша не мог на них смотреть.

— Мама, ну как ты не понимаешь!.. — беспомощно произнес он.

Это почему-то вновь вызвало у матери приступ ярости:

— Это ты ничего не понимаешь! Почему ты ни разу его к нам не привел? Он не хотел? Боится, что мы с твоим отцом на него посмотрим и сразу раскусим?!

Этого Паша вытерпеть уже не мог.

— Он не придет, потому что ты так к нему относишься! — прокричал он прямо в лицо матери, после чего развернулся и выбежал из квартиры.

В ярости он не видел, куда идет, а очнувшись, обнаружил себя на Сенной. Машинально сев на любимую скамейку, с которой открывался лучший обзор на толпу, он погрузился в мрачные мысли, изредка поглядывая на прохожих.

Ничего тут не изменилось: по-прежнему озабоченные раздраженные люди, себе на уме, часто подозрительные или странные.

Павел отвел глаза.

— Не сердись на маму, — услышал он рядом с собой знакомый ясный голос с четкой дикцией.

— Ну как на нее не сердится, — досадливо буркнул Паша, не испытав ни малейшего удивления от неожиданного появления Алексея. На самом деле, он и пришел сюда, скорее всего, потому, что бессознательно надеялся на эту встречу.

— Ты ее сын, она очень за тебя боится, — продолжал мягко настаивать Леша. — Моя такая же. Посмотрел бы та нее в моем детстве, когда я хворал… И послушал бы…

Он улыбнулся — слегка грустно.

Пожарский уже успокоился от одного его присутствия, но счел своим долгом продолжить порицать мать — он же заступался за своего друга, который сидел рядом с ним…

— Она не должна была думать, что я дурак и свяжусь с кем-то опасным, — упрямился он.

Алексей тихо рассмеялся.

— Ты для нее всегда останешься неразумным ребенком. Даже когда у тебя собственные дети появятся.

Паша молчал.

— И потом, Павел, — продолжал его друг, — людям ведь свойственно, когда они смотрят на других людей, подозревать, что они хуже, чем есть. Иногда это правда, но чаще — нет. Твоя мама смотрит на тебя, и думает, что ты слабый и глупый. А ты про нее думаешь, что она несправедливая и ничего не понимает. Или вот эти люди…

Леша жестом показал на суетящуюся толпу.

— Кого ты видишь? — вдруг спросил он Пашу.

Тот вздрогнул — неужели друг знает и то, что он думает, когда сидит на этой скамейке? Знает, наверное…

— Людей, разных… Не очень хороших, в основном, — пришлось признать Павлу.

— Хочешь посмотреть на них моими глазами? — тихо спросил Алексей.

Паша нерешительно кивнул, понятия не имея, о чем говорит его друг.

И тут же увидел…

Вернее, сначала у него разом изменилось настроение. Он как-то мгновенно успокоился, его покинули недобрые и причиняющие боль, словно куски бесформенного раскаленного железа, мысли. Ясный свет воцарился в его душе, да и вокруг словно бы все осветилось.

Павлу казалось, что он видит этот спокойный тихий свет воочию. Он разливался везде, он был в людях. Мальчик видел встретившихся влюбленных и ощутил их радость от этой встречи. И любовь, и радость он видел в распростершей объятия молодой маме, к которой бежала, восторженно смеясь, ее маленькая дочь. И в малютке пульсировало это ослепительное белое счастье. И чистую радость видел он в сидящей на соседней скамейке совсем ветхой старушке, подставляющей морщинистое лицо мягкому сентябрьскому солнышку.

Радость эта воистину была зрима, она проявлялась, как индивидуальный свет этих людей — родственный заполонявшему собою весь мир.

Свет был во всех на площади. Но — в разной мере. В ком-то сиял ровно и ярко, в ком-то — прерывисто, словно факел на сильном ветру. А в ком-то едва теплился.

Но он был и в бегающих в поисках покупок женщинах, в неторопливо пьющих пиво мужчинах, и в полицейских оперативниках под прикрытием, и в уличных торговцах, и даже в карманниках, мелких мошенниках и наркоманах.