– Попробуй только не верни, - на всякий случай предупредил хозяин словаря, но Сашка его уже не слышал.

Со словарем, слово за слово, перевела Лиза чарующие строки Превера, но они ничего ей не объяснили. Она и без них знала главное: любимый покинул ее, а любовь осталась - куда ж ей деваться? "Помнишь ли ты, Барбара, как под Брестом шел дождь с утра..." Что ж, значит, судьба, значит, так должно быть. И мама - там, в аэропорту, в Красноярске, словно предчувствуя эту встречу, в самую последнюю перед расставанием минуту прижала Лизу к себе и шепнула:

– Только не выходи замуж за иностранца, заклинаю тебя! Их, ты говорила, в МГУ много. Там у них гангстеры, нищета, безработица...

Мама, мамочка, если б ты знала, как мне больно! Надо скорее ехать домой, все рассказать. Вот сходим в кино...

– Мальчик мой дорогой, это пройдет, вот увидишь. Может, твоя девушка и права. Знаешь, как трудно жить в чужой стране, с иностранцем, и все вокруг говорят по-французски...

Толстая маленькая негритянка, с круглыми жалостливыми глазами, в огненно-красном блестящем платье, в коричневых туфлях на высоченных каблуках, хлопотала вокруг своего незадачливого сыночка, а он, рассказав абсолютно все, и все это было - "люблю", сидел за праздничным обильным столом и плакал. Да-да, плакал, как маленький, как девчонка. Хорошо, что они были только вдвоем, хорошо, что не смогла вырваться от своих скаутов Марианна: у них там затевалась важная какая-то акция, и не могла же она подвести команду!

Мама еще раз взглянула на сына и перестала бегать туда-сюда: все равно ее Жано ни к чему не притронулся. Она села с ним рядом, прижала свое дитя к сердцу, и ее добрые глаза негритянки тоже увлажнила слеза.

– Ты не понимаешь, - горестно прошептал Жан.

– Это тебе так кажется, - мягко возразила мама.
– Я все понимаю, все чувствую: ведь я - твоя мама.
– Она помолчала, нерешительно взглянула на Жана.
– Знаешь, что случилось однажды с твоим отцом?
– тихо сказала она.

Жан оторвался от матери, посмотрел испуганно: что такое могло с ним случиться? Что вообще могло случиться с его суровым грузным папа, которого за глаза (Жан сам слышал!) звали бульдогом, и не столько из-за квадратной челюсти и хмурого взора, сколько из-за поистине бульдожьей хватки в сложных, хитроумных и не очень честных финансовых сделках, когда, вцепившись в контрагента, он не выпускал его до тех пор, пока не добивался своего. Мертвая хватка Пьера была всем известна.

– Это грустная история, - покачала головой мать.
– Уже были ты, Сьюзи и Шарль, когда твой отец влюбился.

Глаза ее вспыхнули, сузились, белки налились кровью. Она и сама не знала, что рана все еще кровоточит.

– Он же старый, - растерянно пробормотал Жан.

– Не всегда он был старым, - усмехнулась мать.
– Но всегда был горячим. Да ты знаешь...

– Ага, - кивнул Жан.
– Только я думал, это просто так, такая натура.

– Ах ты, мой маленький... Вот именно, что натура. Женщины ее кожей чувствуют. Особенно белые женщины!

И такая ненависть, генетически въевшаяся, вековая, прозвучала в ее словах, что Жан, несмотря на все свое горе, не мог не засмеяться.

– А ты, мать, оказывается, расистка, - с легкой укоризной сказал он. У них в семье - образованной и интеллигентной - расизм презирали.

Мать помолчала, подумала.

– Когда тебя оскорбляют, - тихо, как-то обреченно сказала она, - когда делают больно, кем только не станешь.

Жан во все глаза смотрел на мать. Гнев, негодование, боль преобразили жизнерадостную толстушку. Она встала, выпрямилась во весь свой крохотный рост и заходила по комнате. Шелестело жестко накрахмаленное нарядное платье, острые каблучки с силой впивались в роскошный ковер, словно старались насквозь его продырявить. И может, поэтому, из-за этих вот каблучков - новые туфли тоже были надеты в честь сына, - мать казалась значительнее, выше ростом и даже красивой. "А ведь она и в самом деле красивая, - понял вдруг Жан.
– Мы просто не замечали: мама - она и есть мама. А отец? Он - замечал? Тоже небось привык, вот и не замечал".

Хотелось сказать ей что-нибудь ласковое, как-то утешить, но ласка и нежность исходили всегда от нее, от матери, и Жан не привык...

– Тебе, ма, очень идет этот цвет. Красивое платье, - единственное, что он придумал.

– Да что платье, - отмахнулась от комплимента мать.
– Теперь уже все равно...

Она снова села рядом с Жаном.

– Так вот. Он влюбился в свою секретаршу - беленькую как снег, синеглазую, кудрявую и молодую. Главное - молодую.

– Не надо, - робко погладил ее по руке Жан.
– Не вспоминай.

Он чувствовал себя виноватым.

– А я, оказывается, никогда и не забывала, - прислушиваясь к себе, с каким-то даже изумлением сказала мать.
– Хотя прошло столько лет...

– Но ты ведь простила?
– с надеждой спросил Жан.

– Нет, - не сразу ответила мать.
– Есть вещи, с которыми приходится смиряться, но простить их нельзя.

– Почему?

– Так уж устроен homo sapiens, человек. Есть такое детское слово: "обида". Слыхал?

– Обида?
– удивился Жан.