Лиза, похоже, его поняла, улыбнулась.

– Нет-нет, - мягко отказалась она, - мне нужно в Красноярск, к маме. У нас там тоже красиво. У нас Енисей, - добавила она с гордостью, потому что Енисей - полноводный, суровый, могучий - делал Красноярск не то чтобы таким уж красивым, но значительным, величавым городом.

– Жаль, - опечалился Саша.
– А то б на недельку, а?

Он подумал о том, что у Лизы, может быть, нет денег - все-таки она съездила в Сочи, небось всю стипендию летнюю угрохала, да еще собирается в Красноярск, и торопливо заговорил снова:

– А знаешь, как ко мне ездил Зденек?

– Как?

– На электричках!

– Электричка до Берегова?
– засмеялась, не понимая, Лиза.

– Нет, конечно, - стал объяснять Саша.
– Просто у него есть друг из Тулы. И этот друг, когда припрет - неделя еще до стипендии, а грошей нет, чешет к матери: отъесться, отоспаться и переждать. Но денег на билет до Тулы, естественно, нет тоже. И вот он садится на электричку до Серпухова, а затем пересаживается на электричку Серпухов - Тула. Зайцем, конечно. И Зденек сказал: "Так вообще всю вашу громаду проехать можно!"

– Какую громаду?

– Страну!.. И когда пригласил я его к себе, он так и сделал!

– Ты ж говоришь, он лентяй?

– Он разный, и когда что-то ему интересно, да еще можно объегорить власть...

– А власть при чем?

– А кто бы его пустил на границу?

Тут Саша спохватился и прикусил язык: в Зденека влюблено полкурса, несмотря на его басно-словную лень, что ж он его нахваливает?

– Короче, добрался, - завершил он свой рассказ, - почти до Ужгорода. А там - на попутках. Тоже бесплатно. У нас за подвоз денег не берут. Давай и мы так?

– Нет, не могу. Может, когда-нибудь, - неопределенно пообещала Лиза и встала.

– Пошли погуляем?
– торопливо предложил Саша, пока она еще не ушла.

– Поздно уже, - нерешительно возразила Лиза. Ужасно не хотелось идти к себе, в пустую комнату, где невозможно будет не думать о Жане.

– Ну и что?
– живо возразил Саша.
– Подышим свежим воздухом... Пошли!

Он так просительно смотрел на нее, так жалко упал его голос, что Лиза сдалась, хотя вдруг почувствовала, что очень устала: слишком много вместил в себя этот день.

Какая красотища, эти сияющие Ленгоры! Высоко в небо взлетает золотой шпиль главного корпуса, а по бокам, в корпусах пониже, живут все они, студенты всех факультетов. И горят, горят, несмотря на ночь и каникулы, узкие окна в уютных студенческих комнатках. А вокруг елочки и сады, и сидит Ломоносов в старинном камзоле и пудреном парике, а у второго входа - гордая девушка с огромной каменной книгой, а напротив - юноша, для архитектурного равновесия.

Они ходят и ходят - обойти МГУ уже большая прогулка, особенно если идти не спеша, гуляючи. Они ходят и разговаривают, им не хочется расставаться.

– Постоим у балюстрады, - предлагает Саша.
– Поглядим с высоты на Москву.

– Постоим, - соглашается Лиза.
– И посмотрим.

Они стоят, облокотившись на мраморные перила, и любуются ночной Москвой. Вся она перед ними - тоже сияющая, тоже в огнях.

– Тебе, наверное, холодно?
– спрашивает Саша и снимает с себя пиджак.

– Да, прохладно.

Осторожно накидывает он пиджак Лизе на плечи да так и не снимает с ее плеча руку. Лиза словно не замечает. "Как с ним легко, - удивляется она про себя.
– С Жаном всегда трудно. А разве можно жить с тем, с кем трудно всегда?" Женщина - хранительница очага, жаждущая тепла, покоя, защиты, просыпается в ней. Правда, от Саши она все-таки отодвигается. Он знает про них с Жаном, и это мешает.

Но засыпает Лиза той ночью спокойно и ничего не видит во сне, а через день, отдав в скупку пальто - зачем ей, в самом деле, пальто летом? улетает в Красноярск, к маме. Отличная штука - скупка: сразу дают деньги. Не то что в комиссионном!

Саша провожает ее.

– Можно тебе писать?

– Можно.

И она дает ему свой красноярский адрес.

8

"Лежу под деревом, в гамаке, грызу яблоки - их в этом году тьма-тьмущая, вся земля усыпана ими. На крыше сарая, деревянном столике везде яблоки, всё в яблоках. Наклоняюсь, протягиваю руку, беру то, что поближе, вытираю о рубаху, грызу и читаю, представь себе, "Лунный камень" Коллинза. Это чтоб быть поближе к тебе: какой-никакой, а Восток, хоть и не арабский. Слушай, а почему я не расспрашивал тебя о Востоке? Во-просов масса, и рухнут все на тебя, как только приеду. Так что держись! И еще мне жалко, что не сумел я уговорить тебя поехать вместе со мной в Берегово. Каждый день слушаю радио: как там у вас в Красноярске? Шестнадцать градусов и дожди! Ничего себе август... А у нас ослепительная жара, но в саду прохладно, лежу, представь, под одеялом, иногда выхожу даже погреться на раскаленное добела крыльцо. Берегово - город западный, весь из камня, и много садов. Вчера завалились всей компанией в погребок, слушали скрипки венгерских цыган, попивали винцо. "Важно!" - как сказал бы наш Гоголь, хотя здесь считают его москалем. Здесь даже на киевлян посматривают косо: дескать, недостаточно они украинцы - и акцент не тот, и к Москве поближе. Много здесь интересного, тебе было бы любопытно..."

Лиза сидит в огромном кресле - осталось от бабушки, и мать каким-то образом ухитрилась его сберечь - и читает очередное письмо от Саши. Все они интересные - недаром Саша учится на журфаке, - все как с другой планеты: жара, гамак, падают с деревьев яблоки, стонут цыганские скрипки... Здесь, в Красноярске, холодно и сурово, с Енисея дует, подвывая, северный ветер. Сейчас к Енисею и не подступишься: ветер сбивает с ног. И ярятся, злятся серые высокие волны.

– Не повезло тебе, детка, - сокрушается мама.
– Было знаешь как жарко, а к твоему приезду словно кто сглазил. Но в Дивногорск съездить все-таки надо. Вот улягутся волны...