А по окончании речи префект добавил, обернувшись к хозяину дома и ласково глядя ему в глаза:

— Барон Гольдвассер, разумеется, вас все это ни в коей мере не касается, ведь вы — истинный и неизменный друг Франции, сие несомненно.

Обсуждая затем безумный новогодний тост префекта Кьяппа, Стависский со смехом заявил Гольдвассеру:

— Согласитесь, барон: все-таки он — неслыханный наглец, этот наш префект-корсиканец. Судите сами. Живет и шикует на мои и ваши подачки, действует по моей указке и при этом при нас смеет рассуждать о тирании еврейского капитала. Да, Кьяпп — не просто грязное ничтожество, он хуже.

Барон Гольдвассер в знак согласия молча кивнул, а потом усмехнулся в огромную рыжевато-седую бороду; в потухших было выцветших синих глазках его появился живой блеск одобрения.

Префект Парижа находился на содержании у евреев. Однако Кьяпп совершенно никаких угрызений совести, как видно, по этому поводу не испытывал.

Прощаясь с гостем, барон Аарон Гольдвассер заметил, даже не пытаясь скрыть своей тревоги за Сашу — или, наоборот, демонстративно подчеркивая эту свою тревогу, реальную или мнимую:

— Александр, друг мой, будьте осторожны с ним. Именно потому, что он ничтожество, что он всего лишь плоско хитер, Кьяпп способен на все. Я уверен, что в какой-то момент префект явно захочет воспользоваться плодами ваших гениальных комбинаций — именно потому, что сам ничего подобного придумать просто не в состоянии.

Стависский с полнейшим пониманием и совершенно искренно кивнул барону. Но проблема-то была в том, что на самом деле Саша слишком уж глубоко презирал префекта (а презрение, знаю по личному опыту, штука чрезвычайно опасная для жизни), чтобы поверить, будто это ничтожество, Кьяпп, когда-нибудь будет способен всерьез пойти против него.

А многоопытный, прозорливо-проницательный, осторожный, потому как чувствующий конъюнктуру, барон Аарон Гольдвассер знал, что недооценить противника — значит тем самым подписать себе смертный приговор. И он оказался в данном случае абсолютно прав, к моему громадному сожалению.

В общем, Саша Стависский в тот раз пропустил слова барона Гольдвассера мимо ушей. К величайшему несчастью для себя.

Собственно, и Стависский превосходно знал обо всей вредности и опасности презрения, и в принципе совсем не был склонен к презрению, скорее напротив, но все дело в том, что префект Жан Кьяпп оказался слишком уж продажен. И истинное отношение «красавчика Саши» к префекту Парижа осуществлялось на каком-то даже животном уровне, почти не контролируемом сознанием. Тут имело место какое-то безоговорочное мистическое презрение.

Да, он многократно заваливал всесильного префекта горами чеков, но сам при этом глубоко презирал его — уж слишком тот был грубо продажен, до совершенного, полнейшего неприличия. Он просто не мог этого презрения к Кьяппу в себе перебороть, за что ему вскоре пришлось принять всю меру ответственности — ценою собственной жизни.

Но кажется, я по причине нетерпеливости своей опять забежал вперед. Назад, скорее назад!

Нам сейчас понадобятся некоторые любопытные происшествия, случившиеся в 1931 году. Так что Александру Стависскому в пределах данной хроники еще жить и жить, хотя и не так уж долго, увы, как хотелось бы.

18 мая

ПАРИЖ. БИСТРО «УЛИТКА»

Граф Жан-Франсуа де ля Рокк со своими адъютантами вот уже битый час сидел в крошечном и, главное, дряннейшем бистро на улице Пуассонье. Он попросил принести сифон содовой и графинчик коньяку для себя, а для адъютантов по бутылочке грушевой воды.

Адъютанты, вмиг выдув то, что заказал для них «господин полковник», сидели и шушукались.

Командир же «Огненных крестов» молчал и хмуро отхлебывал коньяк. Настроение у графа было препоганое, и не без причины, надо сказать. И вот почему.

В Марсель на днях должна была прибыть рыбацкая шхуна, набитая оружием. А денег нет как нет — расплачиваться просто нечем.

Дежурный благодетель «Огненных крестов» парфюмерный фабрикант Франсуа Коти как назло вдруг отчего-то заартачился, заявив, что граф де ля Рокк слишком уж широко и часто не по делу расходует отпускаемые ему обширные средства. В общем, ситуация складывалась безвыходная. Оружие же лиге нужно было позарез.

Граф сунулся было к Александру Стависскому, у которого частенько бывали шальные деньги, но тот отказал наотрез, да еще и фактически выгнал де ля Рокка из своих апартаментов в отеле «Кларидж». Проклятый еврейчик! (Замечу в скобках: Саша редко кому отказывал в помощи, но лигу «Огненные кресты» он на дух не переносил.)

Итак, де ля Рокку оставалось одно — идти к барону Аарону Гольдвассеру. Тот уже столько раз втихаря оказывал содействие «Огненным крестам», но ведь все, совершенно все профукали (последний раз на новогодний бал). Черт! Придется идти опять.