Шрифт:
– Вставай, мой добрый брат, - произнес он, помогая Рамиресу подняться.
Сутулый парнишка принял поводья из рук Конана и отвел коней в просторное стойло.
– Дай им отборного овса. Слышишь, отборного!
Рамирес бросил вслед своим словам серебряную монетку. Паренек ловко поймал ее и, улыбнувшись, отправил в складку одежды под поясом.
– Не понимаю, Конан, зачем мы пришли на этот праздник?
Он пристально всматривался в лица проходивших мимо людей.
– Это ведь ярмарка, Рамирес, - Мак-Лауд сиял, различая в разноцветной толпе бордовое платье своей ненаглядной Герды.
– Неужели у вас в Испании... То есть у вас в Египте...
– У нас в Испании...
– Рамирес неопределенно хмыкнул.
– Наверное, есть... Конечно есть! Просто я не очень люблю эти шумные сборища, - и, встрепенувшись, словно только что проснулся, произнес: - Да! Герда же очень хотела побывать тут. Тогда все ясно.
Они прошли между рядами съехавшихся сюда со всей округи торговцев и покупателей, между импровизированными столами и гружеными повозками.
– Герда очень хотела побывать здесь, - повторил Конан.
Дорогу им преградила шумная группа, следящая за представлением, устроенным бродячими менестрелями и трубадурами. Играя на лютнях и дудочках, в сопровождении больших армейских барабанов артисты пели издевательские стишки об английском короле и его окружении. Зрители весело приплясывали вместе с ними, пытаясь повторить припев липнущей к языку мелодии.
Рамирес прошел сквозь толпу и лениво бросил мелкую монетку к ногам поющих.
– Ты что, интересуешься политикой?
– удивленно спросил его Конан, продолжая оглядываться на артистов, когда они выбирались из балагана.
– Нет, - Рамирес покачал головой.
– Просто они хорошо играют. Мне понравилась их музыка. А тебе?
– Хм... Меня не интересует ни то, ни другое.
– А что тогда?
– Рамирес прищурился.
– Герда?
– Конечно, Герда! Я давно хочу тебе сказать, брат... Я хочу иметь семью.
– Мы не можем иметь семью, - покачал головой Рамирес.
– Почему?
– Семья останавливает мысль. Ты тогда не сможешь быть воином, твердо сказал испанец.
– Нет. Я не могу ее оставить. Она будет несчастна.
– Она все равно будет несчастна.
– Она будет счастлива, когда у нас появятся дети...
Рамирес взял его за руку, останавливая, и тихо сказал:
– У бессмертных не может быть детей.
– Но что я...
– Конан вдруг почувствовал, что земля под его ногами закачалась, и тихим испуганным голосом спросил: - Что же я смогу сказать ей?
Он взглядом указал на приближающуюся к ним девушку.
Герда подошла к ним и, опустив на землю мешок, в котором что-то трепыхалось, обняла Конана за шею. Тот подхватил ее на руки и принялся быстро кружить. Девушка громко завизжала, и Конан поставил ее на ноги.
– Они будут жить у нас, - она указала на копошащийся мешок. Подождите меня где-нибудь неподалеку, пожалуйста. Я пойду купить себе новое платье, ведь сегодня праздник.
Герда двинулась к воткнутым в землю рогатинам, на которых висели разнообразные тряпки. Навстречу ей из-за большой телеги с криком и улюлюканьем внезапно выбежала ватага мальчишек, одетых в огромные, висящие на них мешками отцовские рубахи и сползающие на глаза шлемы. Облепив Герду со всех сторон, они стали кружить вокруг нее, вскидывая вверх деревянные мечи и копья. Девушка, улыбаясь, подняла руки вверх, понарошку сдаваясь в плен на милость победителя.
Щуплый долговязый парнишка, по-видимому, бывший в этой армии вожаком, в лучших рыцарских традициях склонился в почтительном поклоне и, положив на землю свое грозное оружие, приподнялся на носочки и попытался поцеловать Герду в губы. Она отшатнулась, и с хохотом схватив сорванца под мышки, перенесла его к повозке, словно взяла в плен, и отпустила ему легкий подзатыльник.
Мальчишка почесал патлатую голову, напялил на нее упавший шлем и повел свою армию дальше в поход, голося и присвистывая.
– Ух, сорванцы, - прокричала Герда им вслед и, счастливо улыбаясь, пошла своей дорогой.
– Она прекрасна, - восхитился Конан и двинулся вслед за ней.
– Ты должен оставить ее, брат, - тяжело вздохнув, пробормотал Рамирес.
Конан, ничего не ответив, зашагал в сторону дерущихся на импровизированном помосте полуобнаженных борцов. С минуту он наблюдал за зрелищем, после чего, опустив голову, с печальным лицом уселся на толстое бревно.
– Мак-Лауд, - Рамирес возник перед ним из пустоты как привидение, - я родился 2447 лет назад. За это долгое время у меня, кроме всех прочих приключений, было три жены.
– Это твои личные трудности, - огрызнулся Конан.
Не обращая внимания на грубость, Рамирес продолжил:
– Последняя была японкой. Ее отец, Окадзаки Масумунэ, был великим мастером. Он делал мечи. И его мечи единогласно признаны лучшими всеми знатоками. Это был гений. Он сделал для меня этот меч. Единственный во всем мире.
Рамирес извлек катану из ножен и протянул ее Конану. Взяв в руки оружие, Конан почувствовал, что оно намного легче тяжелой и длинной клейморы. Серебристо-голубая сталь играла на солнце, а вдоль лезвия отсвечивала радужная полоса.