Войдя в свою лабораторию, зажигая свет, попросила служанку принести чай. Насыпала одну ложку и бросила в подогретую жидкость, а потом предложила этот чай господину Бриленду.

Я не смотрела, как он пьет. Мне было стыдно. Да меня за такое в темницу надо бросить. Но и другого подопытного мне не найти.

— На вкус ужасно, — оповестил меня Александр. — В кухню вас впускать нельзя.

Это он так отшутился?

— Знаю, — я слабо улыбнулась, ощущая, как участился пульс, — я не самая хорошая хозяйка и кулинар. До леди Уоррен мне далеко, но это лекарство. Оно не должно быть вкусным.

Вот зачем ее вспомнила? И зачем оправдываюсь?

Находясь поблизости от Его Светлости, не могла избавиться от неловкости, а учитывая наши странные взаимоотношения, я удивляюсь, что не убегаю из комнаты. Ему, кажется, тоже было неудобно.

— Дейзи — отличная девушка во всех отношениях, — заключил он, прищурив глаза и отступая на шаг назад.

С одной стороны, я злилась, что он ее хвалил, отмечал ее заслуги, как и остальные жители Лавенхейма. А с другой... восхищалась его хладнокровию. Как спокойно, без эмоций он на все реагирует.

— Но вы себя несправедливо принижаете,— продолжал мужчина. — В конце концов, вы лекарь. Долго обучались в академии, практиковались... — Он остановился, а мой желудок резко свернулся в узел. Возникшая тишина мне не понравилась.— Саммер, я хотел еще кое-что обсудить.

— Да? — округлила свои брови.

— О произошедшем...

Если он полагал, что беседа облегчит мне жизнь, то он сильно ошибался. Я не желала поднимать эту тему, я мечтала забыть обо всем, как о страшном сне. И поэтому я торопливо заговорила, будто я не человек, а пташка на рассвете:

— О, забудьте. Я все понимаю, минуты слабости. Я была расстроена, вы в смятении, хотели меня поддержать... Я буду благодарна, если перестанем уделять досадному инциденту столько внимания. Будьте так добры, сообщите, если в вашем состоянии что-то изменится. Завтра я приду вас осмотреть.

— Нет, Саммер, я не об этом.

Но я не слушала. Договорив свою отповедь, трусливо сбежала. И не останавливалась, пока не достигла собственной комнаты. Заперев дверь на ключ, тяжело задышала.

Боги, вселенная, во что я влипла?

Мне все тяжелее отрицать, что Его Светлость меня не волнует. Что мне плевать на его слова и на его поведение.

Чтобы думать о герцоге поменьше, я поступила привычным для себя образом — погрузилась в работу. Вставала спозаранку, первым делом проверяла состояние Энтони, после Бриленда, но всегда в чьем-то присутствии, и уезжала в сопровождении Уэйда на свою смену в госпиталь.

Даже Роберту пришлось признать наличие эпидемии, и то, что она достигает каких-то невообразимых масштабов. Все мероприятия в Лавенхейме отменили, праздник в честь сбора урожая перенесли на другую дату, и его проведение было под большим вопросом. Не хватало рабочих рук, а аристократы-маги учились обслуживать себя самостоятельно, ведь первыми слегла прислуга.

С господином Уорреном мы выходили посменно, а если кто-то «отдыхал», то вместо приема пациентов отправлялся на осмотр больных, кто лежал дома. Неделя прошла словно в кромешной, беспроглядной тьме. И я безумно уставала.

Правда, мой любимый способ, чтобы думать поменьше, не больно-то помогал. Невольно я возвращалась к мыслям об Александре, раздумывала, как я сообщу про свой отъезд. Собиралась рассказать о своих планах, выискивала подходящий момент, но тот, конечно, никогда не находился.

Я трусливо решила отложить этот разговор до выздоровления его племянника. И когда мы с мужчиной встречались, прятала взгляд, вела себя холодно и отстраненно. Боялась себе признаться, что буду скучать.

Нет, я не сомневалась в том, что, получив желаемое, я затоскую по Уэйду, по Эви, по Майклу и Тони, а вот по Александру...

Не хочу об этом думать.

Единственное, что меня могло обрадовать, это улучшения у Его Светлости. И они были.

Уже через три дня господин Бриленд отказался от всех болеутоляющих, а еще через два дня совершил долгую прогулку верхом. Окрыленная, я моментально развела остатки порошка для Энтони, и объяснила Роберту, из чего все сделано.

Старый лекарь был готов на меня рычать, глаза горели яростью и пламенем, но наблюдая за другом, который перестал кутаться в пледы, чье лицо больше не напоминало восковую маску, удерживающую судороги, и за мальчиком, который буквально на следующий день пришел в себя, он сдался.

Мы вдвоем находились в госпитале, раздавая всем отвратительное на вкус и на вид лекарство.

— Мэтисон, — выдавил он из себя, едва помещения опустели, и наступила благословенная, очень сладостная для уставших работников тишина, — я был неправ.