Мы проехали мимо ржавого ангара, за которым начиналась дорога к старому бетонному заводу. Ромка снова полез к телефону, ткнул в экран, потом сунул его в карман, но тут же достал опять. Его колено подпрыгивало, как у школьника перед экзаменом. Я не выдержал.

— Да что с тобой? — спросил, сбавляя скорость, чтобы взглянуть на него.

— Ты как на иголках. Нос уже красный, телефон чуть не выронил. Что за паника?

Брат дёрнулся, будто я током его ударил, уставился на меня, потом быстро отвернулся. Опять почесал нос и выдавил:

— Ты серьёзно? Стас, ты вообще понимаешь, куда едешь? Это же не просто трындеж с соседями по гаражам. Эти люди… они опасные. Серьёзные. А ты такой спокойный, как будто на шашлыки собрался. Я, знаешь, за тебя переживаю!

Его голос сорвался на высокой ноте, и я почти поверил. Почти. Но метка грелась всё сильнее, да ещё и Никак издал низкий рык, который больше походил на гул проводов. Я остановил машину на обочине, повернулся к Роману.

— Давай-ка уточним, — сказал я медленно, глядя ему в глаза. — Это моя стрелка. Я её забил. А ты напросился за компанию. Если тебе не по себе — выходи. Пешком дойдёшь до своей машины, тут недалеко.

Брат открыл рот, но слов не нашёл. Его пальцы замерли на рукаве, лицо побледнело, и он уставился в пол, будто там была подсказка.

— Ладно, — пробормотал он наконец. — Поехали. Я с тобой.

— Вот и славно, — ответил я, трогая с места. Но внутри всё сжалось. Ромаш снова врал. Я знал это, чувствовал всем нутром. Что-то было не так, и это «не так» воняло хуже, чем гарь за окном.

Никак положил морду на спинку сиденья, и я почувствовал его горячее дыхание на своей шее. Метка пульсировала в такт моему сердцу. Я сжал руль и прибавил газу. Пора было заканчивать этот цирк.

Я свернул с шоссе на грунтовку, ведущую к бетонному заводу. «Калина» подпрыгивала на ухабах, щебень хрустел под колёсами, а в воздухе висела пыль, смешанная с запахом мазута и чего-то горелого, что уже стало фоном моей жизни. Небо было тёмным в цвет старого асфальта, сумерки сгущались, хотя до вечера ещё оставалось время. Часы на приборке показывали 16:40.

Роман молчал, уткнувшись в телефон, но его пальцы дрожали, а нос он чесал так, будто реально хотел стереть его с лица. Никак на заднем сиденье сидел настороженно, уши торчком, глаза блестели. Я чувствовал его напряжение — оно было таким же тяжёлым, как моё собственное. Метка на ладони зудела, словно под кожей копошился раскалённый уголёк.

Грунтовая лента дороги кончилась у ржавых ворот завода. Перед нами раскинулась площадка — пустырь, усыпанный битым кирпичом и щебнем, окружённый серыми коробками заброшенных цехов. Стёкла в окнах были давно выбиты и чёрные провалы зияли глазницами мертвеца. На дальнем краю стояли три чёрных внедорожника и два микроавтобуса, все тёмных цветов, с тонированными стёклами. Двигатели тихо урчали.

— Приехали, — сказал я, заглушая мотор.

Брат кивнул, но не двинулся, будто приклеился к сиденью. Я открыл дверь, и Никак тут же рванул наружу, как будто его подбросила пружина. Он выпрыгнул на землю, шерсть встала дыбом, и он зарычал — низко, почти утробно, напоминая тембром далёкий гром. Его глаза метались по площадке, а хвост хлестал, словно кнут.

— Никак, назад! — рявкнул я, наклоняясь к нему.

Но пёс не слушался. Он закружил вокруг меня, то прижимаясь к ногам, то отскакивая, будто хотел сказать: «Я тут нужен». Мне удалось ухватил пса за ошейник, но он вывернулся, рыча, и закружил вокруг, словно чуял беду. Метка заныла сильнее, и я понял — он не даст мне себя спрятать.

— Да чтоб тебя, — пробормотал, выпрямляясь. Пот стекал по спине, рубашка липла к телу. Роман наконец выбрался из машины, захлопнул дверь и замер, оглядываясь. Его лицо было белым, как мел, а пальцы теребили молнию куртки.

На площадке, шагах в двадцати, стояли двое. Я узнал их сразу — подвозил как-то вечером, не так давно. Тогда они болтали всю дорогу, и их разговоры, как и взгляды, до сих пор сидели занозой у меня в памяти. Первый — высокий, крепкий, бритый наголо, с длинным шрамом, который тянулся от виска к подбородку, будто кто-то пытался разрезать его лицо пополам. На нём был тёмный костюм, дорогой, сшитый на заказ, и белая рубашка, с расстёгнутой верхней пуговицей. Второй — пониже, кряжистый, с широкими плечами и сломанными ушами, которые выдавали борца. Его пиджак, тоже не из дешёвых, топорщился на груди, а галстук был завязан небрежно, словно он надел его в спешке. Они стояли рядом, плечом к плечу, скрестив руки, и смотрели на меня. Старые, расплывшиеся татуировки на пальцах и кистях точно указывали на их род занятий. Заметив, как я гоняюсь за Никаком, расхохотались.

— Что, собачку не удержишь, рулевой? — крикнул высокий, и его голос был глубоким, с хрипотцой, как у человека, который привык, что его слушают. — Может, её тоже в счёт долга запишем?

Я стиснул зубы, но не ответил. Никак наконец подбежал ко мне, ткнулся носом в ногу и замер, всё ещё рыча. Его шерсть колыхалась, будто от ветра, хотя воздух был неподвижным. Я выпрямился, чувствуя, как метка на ладони пульсирует в такт сердцебиению.

Чуть позади этих двоих стояли ещё двое — лысые, бородатые, в одинаковых серых костюмах, словно их клонировали в каком-то офисе.