Неклясов все старательно записал, поставил дату, подпись, придвинул лист Пафнутьеву. Тот прочел и передал расписку Дубовику. Тот убедился, что все указано правильно, положил документ в папку.

– А теперь, Павел Николаевич, позвольте задать вопрос, ради которого я и пришел сюда... Ведь не думаете же вы, что я за пальто пришел, рассмеялся Неклясов, хотя ничего смешного и не произнес, да и все остальные в кабинете оставались сумрачно серьезными.

– Слушаю.

– К чему склоняется следствие? Кто стрелял? С какой целью?

– Крутые вопросы, - воскликнул Пафнутьев.
– Знай мы все это, тогда и в следствии нет никакой надобности. Если у вас есть подозрения, поделитесь.

– Во дожили!
– опять расхохотался Неклясов.
– Я... Я помогаю следствию! Попробую... Стреляли, конечно же, в меня...

– Сомневаюсь, - сказал Пафнутьев.
– Стрелять сквозь толстое витринное стекло, не видя цели... Ведь вы к тому же сидели еще и за шторами... Кто-то знал, что вы в ресторане?

– Да.

– Кто?

– Фердолевский.

– Думаете - он?

– Или он... Или вы, - Неклясов в упор посмотрел на Пафнутьева.
– Я имею в виду вашу службу.
– Неклясов не сводил взгляда с Пафнутьева, будто ждал, что тот как-то выдаст себя, разоблачит.

Хмыкнул в своем углу Андрей, удивленно склонил голову Дубовик, не сдерживаясь, рассмеялся Пафнутьев.

– У меня другие методы, - сказал он.

– Вроде конкуренты у вас появились, - обронил Андрей.
– Появились ребята куда покруче вас с Фердолевским.

– Конкуренты?
– переспросил Пафнутьев, взглянув на Андрея.
– Это точно?

– Говорят, - уклончиво ответил Андрей.

– И мне говорят, - фыркнул Неклясов.
– Но я не верю. Это невозможно. Везде действуют свои законы, а у нас законы суровее, чем где бы то ни было. Так не бывает. Вот что, Павел Николаевич, - Неклясов повернулся к Пафнутьеву, потеряв интерес ко всем остальным в кабинете.
– Надеюсь, вы не думаете, что я пришел сюда из-за этого пальто... Мне нужно было убедиться, что это не ваших рук дело.

– Убедились?

– Вы ведете себя спокойно... На вас не похоже. И новые ребята так не станут себя вести...

– Остается...
– начал Пафнутьев.

– Да, - Неклясов склонил голову, уставившись в стол.
– Да. Вы правы, Павел Николаевич. Павел Николаевич, - просяще заговорил Неклясов.
– Отдай мне моего Ерхова.

– Это кто?

– Раненый. Я ему получше уход организую... Отдай, Павел Николаевич.

– Да нет его у меня! В больнице, наверно.

– Была сложная операция, - пояснил Дубовик.
– Сейчас он без сознания.

– Не отдашь?
– тянул свое Неклясов.

– Операция прошла успешно, но парень в очень тяжелом состоянии, опять ответил Дубовик...

– Ну ладно... Смотрите, - проворчал Неклясов.
– На вашу ответственность.

– Не привыкать, - махнул рукой Пафнутьев.
– Ответим.

Некоторое время молчали. Необходимые слова были сказаны, а двусмысленность происходящего была для всех очевидной - глава местной мафии и начальник следственного отдела сидели за одним столом и оба понимали, что наверняка им еще придется встретиться, правда, в другой обстановке. Усмехался Пафнутьев, понимая, что нет у него оснований взять сейчас Неклясова, это сознавал и сам Неклясов, тоже усмехаясь нервно и неопределенно.

Через некоторое время в дверь заглянул Худолей.

– Павел Николаевич... Вопрос... Одно пальто брать или все четыре... Андрей просил уточнить...

– Он в кладовке?
– спросил Пафнутьев.

– Да, я оставил его постеречь.

– Одно... У вас какого цвета пальто?
– спросил Пафнутьев у Неклясова.

– Черное, - ответил тот, удивленный вопросом.
– Конечно, черное.

– Тащите его сюда, - сказал Пафнутьев Худолею, провожая его взглядом, в котором была и досада, и озадаченность. Что-то насторожило Пафнутьева в происходящем, что-то было не так, но он и сам не осознал, что именно ему не понравилось.
– До скорой встречи, - сказал Неклясову, увидев, что тот поднимается.

– Думаете, увидимся?
– рассмеялся тот.

– Обязательно. Мир тесен, - Пафнутьев просто вынужден был пожать протянутую руку бандита.

***

Странные иногда вещи происходят со здоровыми, молодыми людьми, не испытавшими в своей жизни ни затяжных тягостных болезней, ни почечных колик, ни сердечных приступов, жившими до какого-то времени, не задумываясь о собственном здоровье, принимая его как нечто само собой разумеющееся, вроде бы иначе и быть не может. И вдруг попадают они с неожиданной хворью в больницу, видят вокруг себя искалеченных, искромсанных бандитскими ножами и хирургическими скальпелями людей, видят стонущих, умирающих, измученных... И мужество им изменяет. Они убеждаются, что и их, никогда ни на что не жалующихся, тоже подстерегает смерть, и умереть они могут если не к вечеру, то к следующему утру уж обязательно. Когда слабые и хилые, но закаленные бесконечными своими болезнями и мучениями лишь усмехаются, сильные стонут, прощаются с жизнью, доводят близких до полного изнеможения. И ужас их охватывает, и только тогда они в полной мере понимают собственную уязвимость, недолговечность" зыбкость существования.