Шрифт:
– Слушай, ну, а зачем все-таки вот так круто с мужиком обошлись? Можно было как-то иначе подействовать...
– А уже ничего не помогало... Вовчик в истерику... Да еще этот Веденяпин что-то про яйца сказал... Была какая-то шутка... Ну, Вовчик и взвился... Ах так, говорит... И пошло-поехало.
– Где все это происходило?
– спросил Пафнутьев и даже дыхание невольно попридержал - самый главный вопрос свой задал.
Ерхов помолчал, медленно повернул голову к Пафнутьеву, встретился с ним взглядом.
– Ну, вы даете, - проговорил он.
– Видишь ли, - ответил Пафнутьев, - то, о чем мы говорили до сих пор... Крыса в банке, уши на сковородке, яйца в унитазе... Это ведь все было известно из показаний потерпевших... Мы потрепались с тобой о подробностях, а суть известна... А вопрос у меня только один - адрес?
– Но вы знаете, что если скажу, то мне уже не жить?
– А так... Жить?
– Не знаю... Как доктор скажет...
– Мы примем все меры безопасности - в этом могу тебя заверить со всей, как говорится, ответственностью.
– Не надо, - слабо шевельнул рукой Ерхов.
– Сами знаете, что все эти меры безопасности не стоят и... Отрезанных ушей они не стоят. Вот эти ваши ребята в коридоре с автоматами...
– Откуда ты о них знаешь?
– Заглядывали... Даже сигареткой угостили. Хорошие ребята, но это... Пустое место... Вовчика они не остановят.
– Неклясова беру на себя, - заверил Пафнутьев.
– Никто его на себя взять не сможет, - вздохнул Ерхов.
– Не обижайтесь, но Вовчик... Это даже не человек, как мне кажется, что-то другое... Вот нас расстреляли у Леонарда... Так просто он этого не оставит... Готовьте места в морге... Будут трупы...
– Но еще надо найти того, кто стрелял!
– воскликнул Пафнутьев.
– Для него не обязательно, что это будет именно тот... Ему важно, чтоб трупы были.
– Хорошо, давай поступим так... Я переселю тебя в закрытую квартиру прокуратуры... О ней знаю только я, Пафнутьев Павел Николаевич...
– Так не бывает.
– Не понял?
– Не бывает, чтобы о служебной квартире знал только один человек... Наверняка знают еще несколько...
– Но ведь мои же люди!
– вскричал Пафнутьев.
– Это не городская больница! Закрытая квартира. Овсов будет тебя навещать, ты под присмотром... И потом, не сегодня все это произойдет, не завтра... Окрепнешь, наберешься сил... Через неделю-вторую и переселим... А? Опять же не один там будешь, под охраной... Ну?
– Подумать надо.
– Думай. И еще послушай... Я не всегда поступаю по закону... И сейчас готов слегка нарушить... Ради тебя. Хочешь - дам тебе паспорт, билет и отвезу на вокзал за минуту до отхода поезда?
– Обманете, - усмехнулся Ерхов.
– Нет, - сказал Пафнутьев.
– Не обману.
– Матерью клянитесь!
– с неожиданной твердостью потребовал Ерхов.
– Клянусь.
– Пафнутьев не отвел глаз в сторону, не моргнул.
– Хорошо...
– вздохнул Ерхов.
– Приговор себе подписываю... Ну, ладно... Запоминайте, - и он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться.
***
Худолей негромко постучал в дверь, приоткрыл ее и из коридора, не смея даже голову просунуть в дверной проем, не столько голосом, сколько глазами, спросил:
– Позвольте, Павел Николаевич?
– А, Худолей!
– закричал Пафнутьев - он каждого приветствовал так радостно, будто долго ждал этого человека и вот наконец мечта его заветная исполнилась и он увидел того, кто принесет ему счастливое известие. Заходи, дорогой! Давно тебя жду!
Худолей кивнул, словно проглотил что-то, осторожно перешагнул порог, закрыл за собой дверь и медленно приблизился к столу какой-то странной походкой - ставя носки туфель немного внутрь, отчего весь делался несчастным и зависимым.
– Садись!
– Пафнутьев широким жестом указал на стул у приставного столика.
– Спасибо... Я постою, - пробормотал Худолей, глядя в сторону. О, как изменился эксперт за последние полгода! Что делает с людьми трезвость, во что она их превращает!
– мысленно воскликнул Пафнутьев, глядя на Худолея и вспоминая его горящие хмельные глаза, полные страсти и вожделения, вспоминая, как он дерзко и убежденно, с порхающими ладошками делился самыми тайными своими мыслями, желаниями, заранее зная, что они имеют право на жизнь, что достойны они и приличны, хотя и сводились в конце концов к приличной выпивке, хотя многие осуждали его за приверженность к коварному зелью, осуждали и даже - кляли. Сейчас же стояла перед Пафнутьевым бледная тень прежнего Худолея, и ее единственное преимущество перед прежним Худолеем заключалось в трезвости. Очень сомнительное, между прочим, преимущество - грустно думал Пафнутьев, глядя на поникшего эксперта.
– Ну, что ж, - сказал он.
– Если тебе так больше нравится.., стой. Порадовать пришел?
– Нет, Павел Николаевич... Огорчить.
– Ну, давай... Огорчай. Опять, наверно, что-нибудь пропало?
– Пропало.
– Что на этот раз?
– Взрывчатка.
– Какая взрывчатка?
– встрепенулся Пафнутьев.
– Да сядь ты уже, ради Бога, не могу я смотреть, как ты стоишь и раскачиваешься!
– Может быть, я и раскачиваюсь, Павел Николаевич, может быть... Но не от пьянства, - с назидательной горделивостью произнес Худо-лей. И добавил еще более назидательно: