– Кого поискать?
– спросил он. Неклясов молчал. Он долго смотрел в окно на улицу, потом перевел взгляд на собственные руки, на наручники, блеснувшие в темноте, повернулся к Пафнутьеву.

– Прихватили вы меня, ребята, прихватили... А если до двенадцати Вика будет дома? Тогда что? Отпускаете?

– Конечно, нет, - ответил Пафнутьев.
– Вика должна встретить меня с улыбкой на устах.

– А если встретит с улыбкой на устах?

– Тогда мы передаем тебя в систему правосудия. Переночуешь у Шаланды. Утром будет видно.

– Ну что ж... Значит, отпускаете, - Думаешь, отвертишься?

– Соедини меня с Леонардом...

– Он что у тебя, диспетчером служит?

– Это неважно... Главное - служит, - усмехнулся Неклясов.
– Какой цвет любит твоя жена?

– Шоколадный. Красный. Белый. Синий.

***

Пафнутьев позвонил в дверь своей квартиры в половине двенадцатого. Дверь открыла Вика. Она улыбалась, но улыбка у нее была скорее растерянной, чем радостной.

– Слушай, - сказала она, - я ни фига не понимаю... Они привезли меня на каком-то громадном "мерседесе", когда вышла из машины, набросили на плечи вот это манто, - она показала на роскошную шубу, брошенную на диван, - следом внесли розы. Смотри - красные, белые... Там не менее полусотни. Купили у какого-то торговца в подземном переходе, миллион отдали, потом внесли ящик шампанского... Ни фига не понимаю, - повторила она, встревоженно глядя на Пафнутьева.

– Они хотели, чтобы ты улыбнулась.

– Господи, им-то это зачем?

– Хочешь жить - умей вертеться, - Пафнутьев, не раздеваясь, обессиленно опустился прямо на манто шоколадного цвета.
– Присядь, - и он похлопал ладонью по сверкающему, струящемуся меху.

***

Это произошло через несколько дней. Подняв в середине дня телефонную трубку, Пафнутьев услышал попискивающий смех Неклясова. Вначале он не поверил себе, подумал, что ошибся, но первые же слова далекого собеседника убедили его - никакой ошибки. Звонил Вовчик Неклясов.

– Здравствуй, Паша! Как здоровье?

– Очень хорошо. Кто говорит?

– Не узнаешь? Ай-яй-яй! Лучших друзей не узнаешь... Нехорошо, Паша... Вовчик беспокоит.

– По моим сведениям, звонишь из камеры?
– спросил Пафнутьев.

– С камерой я распрощался, - довольно рассмеялся Неклясов.

– Как же тебе это удалось?

– Судья вынес постановление... Пришлось подчиниться.

– Просто отпустил?
– удивлению Пафнутьева не было предела.

– Да, дорогой! Да! Отпустил! Я же говорил, что как только из твоих цепких лап вырвусь, считай меня на свободе. Да! Едва вышел из ворот, тут же с ребятами помчался в крематорий, к Семеновне!

– Познакомился?

– Да, мы понравились друг другу. И теперь я, Паша, могу обещать, что ты больше не будешь находить рук, ног, голов в снегу... В самом деле, надо работать аккуратнее. Семеновна сказала, что готова принять меня в любое время. Спасибо за подсказку, Паша. Сам бы я никогда не додумался. Ты же хорошо знаешь, что когда нет следов, искать намного труднее... Верно?

– Какое постановление вынес судья?

– Осоргин? Это называется под залог... Ребята положили ему на стол кое-что... Хорошо положили. И он вынес постановление... Отпустил меня до суда. Да и судить-то будет не за что, если уж откровенно. Так, невнятные подозрения - и больше ничего.

– Да пара отрезанных ушей, - добавил Пафнутьев.
– И похищение заложниц...

– А для этого свидетели нужны, Паша.

– Есть потерпевший, - заметил Пафнутьев.
– Он может стать неплохим свидетелем. Да и твой Ерхов неплохо держится.

– Забудь о них, Паша!
– визгливо прокричал в трубку Неклясов, потеряв самообладание.
– Забудь, понял?! Забудь!

– Согласен. Но о тебе, Вовчик, я не забуду.

***

С некоторых пор прокурор области Невродов неплохо относился к Пафнутьеву, во всяком случае, принимал он его в любое время и по любому поводу, поскольку знал - зря Пафнутьев не придет, клянчить не будет и на жизнь жаловаться тоже не станет. Если позвонил, напросился на встречу, значит, что-то произошло чрезвычайное, или же чрезвычайное вот-вот произойдет. А Пафнутьев обладал способностью, которая выдает людей, успешно занимающихся своим делом, - он предсказывал события, а поскольку занимался в основном событиями криминальными, то и предсказания его чаще всего были печальны и беспросветны.

Пафнутьев со своей стороны тоже не злоупотреблял прокурорской любовью, помня в то же время, что может встретиться с Невродовым, как только ему это понадобится.

И в это утро, промаявшись час в кабинете, насмотревшись на прохожих внизу, на подтаивающий снег, он подошел, наконец, к телефону и набрал номер, который всегда помнил.

– Валерий Александрович? Пафнутьев беспокоит.

– А, Паша... Как здоровье?

– Очень хорошо.

– А дела?

– Все лучше с каждым днем. Просто блестяще.

– Если будешь так отвечать, знаешь, чего добьешься? У тебя никто не будет спрашивать о здоровье, никто не поинтересуется твоими делами. Люди ведь не для того спрашивают, чтобы ты радостным голосом заверял их, будто у тебя ничего не болит... Скажи, что болит... Сердечко, дескать, пошаливает, ногу последнее время подволакиваешь, бессонница извела, пьянство одолело, начальство помыкает и гонит в шею...

– Валерий Александрович!
– воскликнул Пафнутьев потрясение.
– Откуда вам все это обо мне известно?!