Лелеемый живой голубизной

Воздушных скал. Там, с ласковой волной

Святых морей лазурию играя,

Сафирный свод таит теней четы,

Залог колец обретшие в просторе

Божественной, бездонной полноты.

Разлуки там пережитое горе

Утешилось… Туда уводишь ты

Мой зрящий дух чрез пламенное море.

И там войти в твое живое лоно,

В воскресшее, любовь моя могла.

В нем розою дышала и цвела

Твоя любовь, и рдела благовонно.

И было, как ночной эфир, бездонно

Твоих святынь объятие. Пчела

Из розы мед полуденный пила

И реяла над сладостной влюбленно.

По телу кровь глухой волной огня

Клубила пурпур мглы благоуханной;

А в глубине лазури осиянной

Пчела вилась крылатым диском дня.

Хмелело солнце розой несказанной…

Ты в солнце недр явила мне — меня.

«Лазурь меня покровом обняла:

Уснула я в лазури несказанной

И в белизне проснулась осиянной».

— «Дай мне покров, который ты сняла».

«Тебе довлеет,— Госпожа рекла,-

Через плечо мой шарф голуботканный:

С ним рыцарь мой ты будешь, мой избранный!»-

И голубым мне грудь перевила.

То было над слепительной стремниной:

Не снег сиял, а нежный, снежный пух.

Не белая гора несла нас двух -

В алмазах реял облик голубиный…

Внизу землей небесною блистал

Лазурной чаши сладостный кристалл.

И вновь Конь Бледный зрим и Всадник Бледный…

Вкруг — мглой растет готическою храм…

Твой голубой, Мария, фимиам

Хранительно овеял взор мой бедный…

У алтаря, в лазури неисследной,

С рыданьем Ты, к пронзенным пав ногам:

«Помилуй,— молишь,— сад, где жил Адам!

Он вытоптан подковой всепобедной!,.»

И та, чей свет ведет пути мои,

Чьим пламенем душа моя сгорает,

С торжественной нисходит солеи;

Коню дары колосьев простирает;

И бледной гривы мертвые струи -

О, диво! — роз багрянцем убирает…

Я вопрошал полуденные волны:

«К вам, волны, прихожу, осиротелый:

Как одиноким быть — и быть единым?»

Ответствовали волны: «В полдень белый

Мы осмоленные лелеем челны

И прядаем, гоняясь за дельфином.

Вернись, когда на побережьи длинном

Луч удлинит гребней зеленых тени

И час пески опенит розой алой».

Я на заре усталой

Сошел на отмель и заслышал пени

Стихии одичалой;

Луна всходила, и волна вставала,

По ласке лунной томно тосковала.

Мятежной влаги рос прилив, мужая,

Под пристальным и нежным притяженьем;

И в камни зыбь хлестала пеной белой,

До глубины волнуема движеньем,

Всем зеркальным простором отражая

Богини нимб, средь неба онемелой,

Сплав серебра в золе порозовелой,-

Впивая полным лоном свет струистый,

Струясь и рея струйностью двойною,-

Вся жизнию родною,

Вся плотию согретая пречистой,-

Волшебной пеленою

Покрытая,— но светлых чар не видя,

В касаниях разлуку ненавидя.

Подлунные так в полночь пели волны

Свою тоску душе осиротелой;

Я ж в одиночестве прозрел слиянность

Сил соприродных и на лире смелой

Отшедшей пел: «О ты, которой полны

Все сны мои,— чья в сердце осиянность

Мерцает мне сквозь тусклую туманность

Мирской пустыни! Стала прозорлива

Душа страданьем, и прикосновений

Твоих, мой близкий гений,

Познала трепет, и в огне прилива

Незримою счастлива.