— Нет, — отозвался тот, нервно озираясь по сторонам. — Вообрази себе, что за история со мной сегодня произошла! Наша горгулья номер восемь, та, что постоянно пропадает, навещает родственников в соседнем замке, решила…

— Барклюня! — перебил его Дарин. — Ты лучше мою историю послушай! Не только тебе не везет! Вот, полюбуйся-ка, — он ткнул пальцем в сторону: там, у стены скромно стоял раб Басиянда.

— Кто это?

— Это, блин, мой раб! Меркатель подарил. Всучил и смылся куда-то! И что мне теперь делать?

Барклюня подумал, теребя краешек папки.

— На свободу отпусти, — предложил он.

— Не идет! — воскликнул Дарин так громко, что господин Горам прервал беседу с Пулисом и оглянулся.

— Я вчера битый час растолковывал, что нет у нас в Лутаке рабства, но он как уперся на своем, так и стоит! Желает быть рабом — и все тут!

Секретарь бросил в сторону раба удивленный взгляд.

Басиянда тонко улыбнулся.

— И что же ты с ним делать-то будешь?

— Ну, что… — уныло протянул Дарин. — Вот, Меркателя ищу…

Барклюня почесал кончик носа и вздохнул.

— А у нас с утра такое, вообрази себе, происшествие произошло, — начал секретарь, понизив голос. — Рассказал я вчера господину Гораму о том, что в Морской тюрьме случилось. Господин Горам выслушали внимательно, за самоуправство мое не рассердились и только заметить изволили, что старшего тюремщика Мунгара самого бы не мешало на бирюзовые рудники отправить. Велели мне приказ подготовить, чтоб делу этому — о несоблюдении «Закона о трех днях» — ход дать.

— Так значит, не зря мы с тобой вчера как угорелые бегали? Удалось вам Мунгара прижать?

— Если бы, — вздохнул Барклюня. — Сегодня рано утром, вообрази себе, являюсь в Управление, а в приемной уже тюремные стряпчие сидят! Лично принесли документ о том, что суд был проведен, как предписано, просто они приказ оформить и в Морское Управление доставить не успели. Все как положено! И свидетели, говорят, имеются, что суд был проведен. Полная тюрьма свидетелей! Каждый стражник клянется, что никаких законов господин Мунгар отродясь не нарушал.

— Эх… — с досадой сказал Дарин.

— Вот именно, — кивнул Барклюня. — Я, вообрази себе, понимаю, что приказ они ночью задним числом состряпали, а доказать ничего не могу! Стряпчие старшего тюремщика хуже бубонной чумы боятся!

Он пожал плечами.

— Да, блин, — огорченно протянул Дарин.

— А я еще спросить-то хотел, — спохватился секретарь. — Вчера возле трактира, когда я птицу того… гм… что за штуку ты нашел? В мешочке замшевом, на орех похожа? Что это было?

— Это? — Дарин замялся: втягивать приятеля в новые неприятности ему очень не хотелось. — Да так, ерунда. А вот скажи, Барклюня, ты в Управлении сегодня долго сидеть будешь?

— Как обычно — до полуночи, а, возможно, и дольше. Столько работы, вообрази себе!

— До полуночи? — Дарин задумался. — Это хорошо. Я, пожалуй, зайду, посидим, поболтаем. Кого-нибудь из призраков за пивом пошлем. А?

— За пивом? — секретарь оживился. — Знаю я тут неподалеку отличный трактир, там, вообрази себе, если два кувшина пива покупаешь, то третий…

Господин Горам закончил разговор, кивнул Пулису и величественно двинулся по коридору дальше. Пулис вытащил из кармана еще один кусок сыра, откусил и помчался куда-то по неотложным курьерским делам.

— Барклюня! — прокатился по коридору громовой голос, секретарь вздрогнул и пустился вслед за своим начальником.

Дарин посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на раба, повеселевшего при разговоре о пиве:

— Пошли, Басиянда…

На главной площади, возвещая о том, что в Лутаке наступил полдень, звучно пробили часы.

— Господин, — почтительно поклонившись, обратился Басиянда. — Осмелюсь напомнить, господин, что наступило время обеда. Все почтенные хозяева должны озаботиться едой для своих рабов.

Дарин тяжело вздохнул. Он, мало-помалу, начинал преисполняться к рабовладельцам самым настоящим сочувствием и жалостью. Если уж один-единственный раб способен так изобретательно и качественно отравлять жизнь, то страшно подумать, что могут учинить десять или двадцать рабов!

— Может, подождешь немного? — с надеждой спросил он. — Сейчас Меркателя отыщем, он тебя и покормит. А?

— Никак невозможно, господин, — вежливо, но непреклонно отвечал Басиянда. — Мой долг — служить тебе, а делать это на пустой желудок — величайшее неуважение!