О л я. Всего на три-четыре дня, не больше. Ничего?

Т а р а с о в. Переживу. А что я должен делать?

О л я. Это мы сейчас поговорим. Пойдем. Здесь невозможный галдеж.

Т а р а с о в. Пойдем.

Тарасов и Оля идут по зале. По сравнению с

двухэтажными фигурами плакатов они кажутся

трогательно маленькими. Художник-реалист белой

краской выводит на своем плакате:

По небу полуночи Врангель летел

И старую песню он пел...

А я уже думал, что потерял вас навсегда.

О л я. А я вдруг нашлась. Вот видите, как хорошо.

Т а р а с о в. Теперь вы уже не фурия революции, и не мадонна Мурильо, и не фея Берилюна.

О л я. А кто же я?

Т а р а с о в. Вы просто Оля. Даже, если хотите, Олечка. Пожалуйте ручку. Я ее нежно поцелую в ладошку.

О л я. Товарищ Тарасов. (Краснеет, сердится. Строго.) Я вас призываю...

Т а р а с о в (в другом смысле, нежно). Я вас тоже призываю.

О л я. Ох, какой же вы пустой человек!

Одна из комнат губкома. На стенах - печатные

плакаты, портреты Ленина. За столом банкира сидит

Тарасов и пишет. Чуб на лоб. Вокруг масса исписанной

бумаги. Четвертка табаку. Тарасов зажигает цигарку

большой медной зажигалкой. Курит. Пишет. Ночь.

Туча сонного табачного дыма. В углу на громадном

ундервуде спит обессиленная работой машинистка.

Тарасов кончает писать, подходит к машинистке.

Т а р а с о в. Мадам, проснитесь. (Машинистка продолжает спать. Тарасов кричит ей в ухо.)

Я пришел к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало!

Машинистка просыпается. Это немолодая женщина с

отекшим лицом. Она быстро поправляет волосы, сердито

смотрит на Тарасова и кладет руки на клавиши.

М а ш и н и с т к а. Ну?

Т а р а с о в (диктует с выражением).

Знамена цветут, проплывая,

Горит боевая звезда.

Да здравствует Первое мая

Сияющий праздник труда!

Машинистка быстро щелкает, после каждой строки

шумно переводя регистр, и звоночек машинки как бы

ставит ударение на каждой рифме.

Входит Оля с ворохом только что напечатанных

лозунгов. Она шатается от усталости, но пытается

держаться бодро.

О л я. Готово?

Т а р а с о в. Диктую.

О л я. А ну, дай посмотреть. (Заглядывает через плечо машинистки, читает про себя.) Хорошо. Диктуй дальше.

Т а р а с о в (машинистке, которая уже опять заснула). Мадам, встрепенитесь.

Машинистка вздрагивает, просыпается, сердито

поправляет волосы.

М а ш и н и с т к а. Ну?

Т а р а с о в.

Пусть враг не сдается упорный,

Но множатся наши полки.

Вздувайте, товарищи, горны,

В огне закаляйте клинки.

Машинистка стучит, Оля слушает.

О л я. Хорошо.

Т а р а с о в.

Знамена цветут, проплывая,

Горит боевая звезда.

О л я. Подожди. (Собирает морщины на лбу, думает.) А ну покажи, как у тебя дальше.

Тарасов показывает. Оля смотрит в рукопись.

Опять "сияющий праздник труда"?

Т а р а с о в. А что?

О л я. Пролетариат еще не победил. Это надо выделить.

Т а р а с о в. Я ж пишу - "боевая звезда".

О л я. Еще определеннее.

Т а р а с о в. Ну, так пиши сама, а у меня голова больше не работает. Я сутки не спал.

О л я. Я тоже сутки не спала. Думай!

Т а р а с о в. Я думаю. (Бормочет про себя.) Совершенно котелок не варит.

О л я. Колечка, последнее напряжение.

Т а р а с о в. Смотри, я и так за сегодняшний день написал полное собрание сочинений. (Показывает на столе бумаги.)

О л я. Понимаю. Но надо.

Тарасов садится за стол и засыпает.

Проснись, Тарасов.

Т а р а с о в. А?

О л я. Ну!

Т а р а с о в. Погоди, сейчас. (Вскакивает, думает.) Есть. (Идет и будит машинистку.)

Машинистка вздрагивает, сердито поправляет

волосы, кладет руки на клавиши.

М а ш и н и с т к а. Ну?

Т а р а с о в.

Да здравствует Первое мая,

Наш праздник борьбы и труда!

"Борьбы и труда" - это тебя устраивает?