М а т ь. Вы меня пугаете! Боже мой, но что же делать?

О р л о в с к и й. По правде сказать, Коля себя очень скомпрометировал. Но я думаю, все же мне удастся убедить полковника Селиванова, что с Колиной стороны это было простое легкомыслие. Если угодно, я даже могу за него поручиться.

М а т ь. Да, да. Пожалуйста. Поручитесь! Бог вам это зачтет.

О р л о в с к и й. Хорошо. Я поручусь, и его освободят. Но для этого необходима одна небольшая формальность. Коля должен подписать коротенькое письмо, в котором он бы заявил, что его работа у красных была вынужденной. Ведь она была вынужденной?

М а т ь. Видите ли, строго говоря...

О р л о в с к и й. Будем считать, что она была вынужденной. Это во всех отношениях удобнее. Вот я набросал. Мы напечатаем Колино письмо в нашей прессе, и все будет забыто. Я думаю, он не откажется подписать?

М а т ь. Он подпишет! Конечно! Он подпишет, он сделает все, что вы посоветуете.

О р л о в с к и й. Восхитительно. (Идет к двери, открывает и говорит в коридор.) Тарасова.

Тарасов входит в кабинет.

М а т ь. Колечка!

Мать бросается к Тарасову, обнимает его и

целует. Орловский деликатно отворачивается к окну и

смотрит на рейд, где стоят несколько французских

броненосцев, и на бульвар, вдоль которого идет часть

союзных оккупационных войск. Черные сенегальцы, с

глазами белыми, как облупленные крутые яйца; едут

высокие двуколки, запряженные верблюдами; зуавы;

британская морская пехота.

О р л о в с к и й (оборачиваясь). Ну, здравствуй, Коля.

Т а р а с о в (нерешительно). Здравствуй, Сережа.

Рукопожатие.

О р л о в с к и й. Ты что, сыпняком болел?

Т а р а с о в. Да. Чуть не умер.

О р л о в с к и й. Что ты говоришь! Теперь тебе надо хорошо питаться. Аппетит есть?

Т а р а с о в. Ого!

О р л о в с к и й. Екатерина Васильевна, вы ему побольше какао давайте.

М а т ь. Да уж вы мне его только отпустите. А уж я... Колечка, вот Сергей...

О р л о в с к и й. Константинович.

М а т ь. Сергей Константинович ручается за тебя перед полковником Селивановым. Тебя выпускают.

Т а р а с о в (радостно). Ну?

О р л о в с к и й. Да. Мы тебя выпускаем. Эх, Коля, Коля! Честное слово, я от тебя этого не ожидал. Сочинять - ты меня прости - какие-то плоские агитки, чуть не частушки, водиться со всякой швалью - с матросней и солдатней, бегать по разным этим губкомам, агитпропам... Зачем? Кому нужно? Разве это дело настоящего поэта? Впрочем, не будем об этом больше говорить. Что было, то было. И кончено. Все забыто. Правда? Курить хочешь? (Протягивает сигареты.)

Т а р а с о в (закуривая). Шикарный табак.

О р л о в с к и й. Я думаю. Египетские, "Абдулла". Сейчас я тебе напишу пропуск, и можешь идти домой. (Идет к столу, пишет.) Над чем работаешь? А я, брат, за это время выпустил в Крыму новую книжку стихов. На чудесном верже. Смотри. (Достает книжку и подает Тарасову.) Эпиграф из "Возмездия" Блока:

Жизнь - без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами - сумрак неминучий,

Иль ясность божьего лица.

Т а р а с о в. Мрачно.

О р л о в с к и й. Но гениально.

Т а р а с о в. А я бы взял дальше из того же "Возмездия". (Читает наизусть.)

Но ты, художник, твердо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

Тебе дано бесстрастной мерой

Измерить все, что видишь ты.

Твой взгляд - да будет тверд и ясен.

Сотри случайные черты

И ты увидишь: мир прекрасен.

О р л о в с к и й. Мир - прекрасен? Нет, это не для моей книги. Помнишь, из "Пляски смерти":

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века

Все будет так. Исхода нет.

Ю н к е р (входит). Господин поручик...

О р л о в с к и й. Вы видите, я занят.

Юнкер скрывается.

Умрешь - начнешь опять сначала,

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

Т а р а с о в. Мрачно.

О р л о в с к и й. Но гениально.

Т а р а с о в. Нет, Сережа, это не гениально. Не гениально, потому неправда.