Пора уж. Две недели почитай куралесил.

Из-за его плеча появился еще один мужчина, молодой, но в точно таком же виде —

исподнем и халате.

— Пить, есть хочешь?

Коля закашлялся, огляделся. До него стало доходить, что он в госпитале.

— Давно я?… — прокаркал и сам своему голосу поразился. Смолк.

— Две недели, говорю же, — охотно повторил пожилой. — Мы часом уж думали, не

жилец. Метался. Все Лену звал. Жена?

Санин задохнулся, от воспоминаний душу скрутило, так, что лицо посерело и взгляд

пустым стал, больным.

— Жена, — прошептал с тоской и застонал, глаза закрыл: могла бы быть женой.

Стала бы как выросла… Да не вырастит уже, не станет женой ни ему, ни кому

другому.

Пусть хоть в памяти женой будет, хоть в памяти еще поживет.

— Жена, — повторил твердо. Рукой глаза накрыл, пальцы сами в кулак сжались.

Мужчины переглянулись, подумав об одном — видно погибла вот лейтенанта и крутит.

— Беда, — вздохнул пожилой. И на молодого покосился.

Тот понял, кивнул:

— Сбегаю.

И хромая поковылял из палаты.

— Сейчас спиртику Вася принесет, помянем, лейтенант.

Николая скрутило до воя. Рванул от душевной боли и… потерял сознание.

Он лежал и смотрел на мужчин. Молодой разливал спирт по мензуркам, заметил

взгляд Николая и кивнул на него пожилому, что спиной к лейтенанту сидел. Еще

двое мужчин — близнецов, почти зеркально отражающих друг друга даже в ранениях,

дружно привстали, переглянулись и подошли к Николаю. Вдвоем приподняли его,

помогли сесть, сунули в руку мензурку со спиртом и банку тушенки с ножем в

другую вложили.

— Лейтенант Холерин. Володя, — представился тот, у которого рука правая на

косынке была подвешана.

— Холерин Иван. Лейтенант, — сказал второй, у которого левая рука точно так же

была подвешена на повязке через шею.

— Буслаев. Георгий Фомич, — чуть не поклонился Санину пожилой, зажав в кулаке

мензурку со спиртом.

— Старлей Лазарев Лазарь Иванович, — улыбнулся молодой.

— Лейтенант Санин. Николай, — глухо представился Коля.

— Ну и за знакомство, — кивнул Буслаев.

— За живых и мертвых, чтоб не напрасно первые жили, а вторые погибли, —

перебил его Володя Холерин. Мужчины помрачнели и молча выпили.

Коля же долго смотрел в прозрачную жидкость, но что хотел увидеть сам не понимал.

И вот выпил, зажмурился от проступивших в глазах слез, но от крепости ли

принятого?

Спичка щелкнула, табаком запахло.

— Куришь? — глянул на него Лазарев. Санин кивнул и получил в губы папироску.

Самую настоящую «казбечину». Голову повело, в груди тепло стало.

— Ничего, лейтенант, — затянулся и Георгий Фомич. — Живы будем — рассчитаемся

с фашистом.

— За каждый час, что он на нашей земле провел, — глядя перед собой

остекленевшими глазами, зло процедил Владимир.

— За каждого убитого, — добавил его брат.

— Быстрей бы выписали. Рвать буду сук! — зло выплюнул Лазарь.

Через три дня его выписали. К тому времени Санин стал подниматься, понемногу

возвращаясь к жизни. Только все равно себя мертвым ощущал: не чувствовал вкуса

пищи, не чувствовал боли от уколов, при перевязке, не понимал лейтенантов —

близнецов, что увивались за медсестричками и могли шутить. Он даже не узнал себя,

когда глянул в осколок зеркала, чтобы побриться — на него смотрел чужими глазами

чужой, незнакомый мужчина лет сорока. У этого мужчины был страшный в своей

пустоте взгляд и глаза от этого казались черными. А еще у него было два свежих,

еще красных шрама — один глубокой бороздой шел почти через всю правую щеку,

второй, значительно меньше, поверхностный, от брови к виску.

Коля долго рассматривал их и понял — метки. Над бровью за друга, на щеке за

подругу.