племяшка твоя на тебя вовсе не похожая.

— Да ну тя, Федя! — делано обиделась Ганя. Отодвинулась тут же. — Скажешь

тоже.

— Да ладно, ладно, — сгреб ее мужчина, к себе на колени усадил. — Давай

выпьем что ли? Мне вишь, форму какую выдали?

— А то дело! Выпьем! — опять заулыбалась женщина. Разлила по кружкам.

— А чего две? Племяшке давай.

— Мала еще! — отрезала сурово женщина и взглядом Лене показала: уйди. Та

встала, а выйти из-за стола мужчина не дал, обратно пихнул.

— Ни хрена! Пусть со мной выпьет!

— Нет, Федя!

— Да! — зажал руками Лену, к губам кружку поднес, заставляя пить. Девушка

задохнулась от противной ядреной жидкости. Федор ей внутрь вливал, а оно обратно

шло. И вышло прямо на стол. Лена выскочила, а мужчина заржал.

Девушка во двор выбежала, трясясь от омерзения и тошноты. В бочке с водой в

огороде умылась. Рот прополоскала и плечи, которые поганый полицай обнимал. А

все едино вся горела и тряслась. Взгляд вокруг шарил, надеясь схрон найти, в

котором автомат спрятан. Так бы и дала очередь по этому подонку!

И Ганя тоже! Как она может этого скота привечать?!

Все закутки во дворе обшарила, в сарае. В дом вернулась, там искать принялась, в

сенках. Не нашла. В комнату заглянула и застыла на секунду — Ганя лежала на

столе лицом вниз с задранной юбкой, а сзади стоял полицай и…

Лену затошнило. Она вылетела во двор и освободила желудок.

В голове поплыло, мутно стало. Еле до бочки доковыляла, умылась опять и так и

осталась стоять, придерживаясь за ее края. Смотрела на свое отражение в темной

глади воды и не узнавала себя.

Постояла, давая себе пять минут передышки и поняла, что не может здесь больше

оставаться. Иначе пойдет и просто прирежет полицая… и Ганю!

— Тварь, — прошептала в никуда.

Трое детей… И муж наверное. И наверняка в Красной армии. Сейчас бой принимает,

немца бьет, а его жена с врагом!… А может, убит уже муж Гани, лежит где-нибудь

в поле или в лесу, и никогда не узнает, как его жена его «верно» ждала. Как

предавала!

— Тварь…

Трое детей…

Лена шатаясь пошла из ворот, а за ними фрицы. Один дородный, с гоготом гусей по

улице ловит. Рукава засучены, волосы белые, растрепанные, а рожа красная,

наевшаяся. Слева трое стоял, автоматы на шее висят. Наблюдают за товарищем,

смеются, лопочут ему:

— Ганс, слева заходи! Тот жирнее!

— Ганс, ты пугаешь птицу!

Вверху улицы мотоцикл застрекотал.

Лена бочком мимо ограды в сторону поля пошла. Немцы ее приметили, зацокали. Один

поманил и, девушка рванула прочь. В спину смех, улюлюканье понеслось, очередь

раздалась, но видно в небо палили, пугали себе на радость.

Лена в поле выбежала, а за ней стрекот мотоциклов. Немцы в одном исподнем с

автоматами и давай кружить, вверх стрелять, развлекаясь загоном девчонки. Та

металась, сердце в макушке билось, а перед глазами пелена в которой хохочущие

рожи, автоматы вверх и белые пятна нижних мужских рубах. А фрицы мяли колесами

мотоциклов траву и сужали круг, вокруг дичи.

В какой-то момент девушке показалось, схватят, и только представилось, что рука

этих гадов коснется ее, Лену замутило, в глазах темно стало. Если только

случиться — ей не отмыться — только кожу снимать, не иначе. Она то ли запнулась,

то ли ноги подкосились — рухнула в траву и потеряла сознание.

И не видела, как немцы уехали. Не интересно им стало — другую дичь нашли —

пастушка на краю опушки приметили. Его гонять начали.

Она очнулась ближе к ночи и все лежала, глядя в небо, не понимая, живая или

мертвая.

Саша был в панике, хоть и всеми силами пытался не выдавать свое состояние.

— Явится — убью! — прошипел в темнеющее небо и дрогнул от мысли, что Лена