Яцик с Жлобинки. Поняла?

Лена моргнула.

— Зачем?… Вы меня не отдадите в полицию?…

— Зовут меня Ганя. У меня поживешь. Отойдешь да отъешься, — постановила,

поднимаясь. — Глядишь, еще какое-то время протянешь, а не сгинешь от пули или

вон, от ласки солдатской.

И ушла, а дверь не закрыла.

Лена долго сидела, соображая, что же произошло, а взгляд все в миску с пищей

упирался. И не выдержала, плюнула на разгадку, схватила посудину и давай жадно

есть.

Потом только, последние крохи подобрав, спохватилась — что ж она, как бродяжка

какая, как бесстыдница — на полу ест, да еще, наверное, последнее.

Спасибо хоть сказать надо…

Вышла бочком, дичась и миску к себе прижимая. В комнату заглянула — женщина за

столом напротив печки сидела, а на столе… кружка молока и кувшин, до краев им

полный.

— Садись, — кивнула ей Ганя, будто ждала.

Лена перечить не стала, села, миску поставила и взгляд в нее. Стыдно:

— Спасибо, — сказала глухо.

— Ну и ладно, — отставила пустую посудину женщина, кружку девушке подвинула. —

Пей.

Девушка потянулась к молоку и рука дрогнула от увиденного — по верху плавала

рябь пенки…

Лена опустила руку и сжала зубы, чтобы не расплакаться. Минута и поняла —

хочется плакать, а не может. То ли слез нет, то ли сил.

— Отдай автомат, — попросила.

Женщина смотрела на нее и молчала.

— Пожалуйста.

— Нет. Все равно стрелять не умеешь.

— Умею. У меня отлично было по стрельбе.

— Училась? В школе?

— Да.

— Сама-то откуда? Городская?

— Из Москвы.

— Ух, ты. Отец, поди, офицер?

— Врач.

— Мать?

— Погибла. Давно. Я маленькая была.

— Вот и у меня, маманя померла. Год как, — вздохнула. — Я все горевала, а

сейчас думаю, к лучшему, не видит хоть, что творится… Ты вот что, кто заявится,

выспрашивать будет — молчи, слова не молви. Говор у тебя не нашенский, городской.

Услыхают, сразу поймут, что дело нечисто, и будет нам обоим. А у меня детей трое.

— Я уйду.

— Останешься. Жить будешь. Надо.

Дверь входная хлопнула и женщины вздрогнули, переглянулись с испугом.

— Молчи, — одними губами приказала Ганя и Лена сжалась, послушно кивнув.

— Ганечка! — пропел появившийся в проеме высокий молодой мужчина в черной

форме, с повязкой на рукаве. Лена только свастику на ней увидела, побледнела от

злости и взгляд отвела, чтобы ярость ее мужчина не заметил. А тот оперся руками

на косяки, так что винтовка на локте повисла. Оглядел сидевших за столом, взгляд

острый в незнакомку вперил:

— Это кто ж у нас такая? Чего не видел? — вальяжно прошел к столу, плюхнулся

на лавку, сдвинув форменную фуражку на затылок.

Ганя расцвела улыбкой, преобразившись в миг, засуетилась. На стол принялась

метать да болтать, игриво на полицая поглядывая:

— Так это ж племяшка моя. Олеська, Яцека дочка! С Жлобинки принеслась, дурная.

Теть Ганя, говорит, дом — то разбомбили, куда мне теперь? А чего? Чай родные!

— Да? — качнулся к девушке мужчина, огурец в рот сунул. Оглядел и подмигнул. —

Чего невеселая?

— Да контуженная, — отмахнулась Ганя и выставила бутыль самогона на стол,

легла почти грудью, то ли нечаянно, то ли специально свои достоинства выставив.

Лена была поражена, как быстро уставшая, строгая и печальная женщина

превратилась в какую-то профурсетку, кокотку, отвратительную и глупую.

— Ага? — гоготнул полицай и огладил ей грудь. Лене вовсе не по себе стало, к

лавке как приморозило и взгляд убивал обоих. Хорошо заняты друг другом были — не

обратили на нее внимания.

— Слышь, — оглаживая женщину и улыбаясь ей в лицо, пропел мужчина. — А чего-то