— Командир говорит, у соседнего отряда есть аэродром. Если самолет с Большой

Земли сядет, раненых можно будет отправить в госпиталь.

— Исключено, — качнул головой Ян. — Она не доедет до аэродрома, и ты это

понимаешь, так же как и я, как командир. Поэтому со мной он даже не обсуждал эту

тему.

В закуток заглянул Перемыст. Встретил тяжелый взгляд Саши, вздохнул и молча

хлопнув на табурет у кровати Лены яблоко, испарился.

— Часто ходит? — кивнул на качнувшиеся занавески Дрозд.

— Да. Все навещают.

— Полицай!

— Не шипи. Попал парень в оборот, я сам в плену был, знаю, что за сахар.

— Но служить полицаем не пошел.

— Может, не успел.

— Не наговаривай. Ты другой.

— Мы все неодинаковы. И не за то, что Антон в полицаи подался, ты злишься на

него — за то, что с Леной случилось.

— И за то, что жив тогда остался, а Коля…

И подумалось, а если Санин тоже, как Антон всего лишь контужен был и попал в

плен?

И даже холодно от этой мысли стало. Хотя Перемыст клялся, что один в живых

остался, но как ему верить?

Страшно было и вина давила: куда не кинь, везде Дроздов облажался.

Ян вышел, видя, как поник мужчина. В чужой душе ковырять не хотелось, всем

сейчас тошно было.

Немцы теснили, по деревням волна террора прошлась, стирая с лица земли вслед

Ивановичам другие села. Только не находился больше Перемыста, который знал о

готовящейся операции и предупредил бы, как не находилось Пчелы и тех троих

безымянных, что похоронили на пригорке, лицом к сожженной деревушке, которые

своей жизнью прикрыли жизни своих соотечественников.

Лена приходила в себя трудно, тяжело. Она словно заставляла себя жить. Но никак

не могла понять зачем. В голове все путалось и мешало ориентирам.

В начале июля она начала подниматься. Ребята радовались, но Саша больше всех.

Ведь именно он помогал ей выйти на улицу, придерживал и обнимал крепко и нежно.

Она так и называла его Николаем, а он не противился. Ему было все равно кем быть,

хоть и больно понимать, что Лена не в себе. Но главное встала. Окрепнет и все

будет хорошо.

В это он свято верил.

И каждый день уходил с группами то подрывников, то разведчиков, чтобы убивать

фашистов, взрывать поезда, крушить рельсы, выбивать немцев из сел вокруг.

Выплеснуть ту ярость, которой было тесно в душе.

Июль был жарким. На фронте шла Сталинградская операция, немцы рвались к Кавказу,

войска Юго-Западного и Брянского фронта отступали, опять откатились на сотню

километров, Ленинград оставался в блокаде.

В тылу врага шли не только систематические диверсии в помощь фронту, но и,

образование и укрепление партизанских краев. Зверства фашистов переполнили чашу

терпения народа.

Лена у костра сидела, спиной к сосне прислонившись, ребят слушала и все пыталась

хоть строчку написать Наденьке.

Саша вчера сообщил, что у соседей аэродром есть, самолет с Большой Земли

приходит, можно письма передать. По территории отряда даже фотокорреспондент

шатался. В отряде его от соседей приняли, ущелкал всех. И Лена попалась — как

сидела у сосны в попытке письмо написать, так и заснял. Были б силы, сказала бы

она ему много «доброго».

Все спешно листы бумаги искали, записки и письма писали, а у девушки не шло.

Вывела:

"Любимая моя сестренка, Наденька! Здравствуй!

Я тебя очень люблю".

И все, не идет дальше.

Антон картофелину из углей достал, почистил, Лене протянул:

— Завязывай эпистолярием заниматься. Жуй. Тебе надо.

Она улыбнулась ему: славный.