Каретников прекрасно понимал ненависть ребят, самого с души воротило. У большинства ни жен, ни детей. У Шкипера всю семью расстреляли в Одессе. У Воробья жена при бомбежке погибла, а где сын тот не знал. Потерялся пацан меж убитыми и живыми. Утка на невесту похоронку получил. У Сергеева вся семья была на оккупированной территории, и недавно весть получил — никого не осталось, да не просто расстреляли или от голода те умерли. В сарай согнали всю деревню фашисты и подожгли. Теперь только память от родителей, жены да двух детишек малых и осталась.

И кого не возьми — почти у всех так. Ни одной семьи целой. От рассвета до заката по всей стране: вдовы и вдовцы, сироты.

И не понять того, ни принять, ни простить. И когда знаешь и видишь в форме тварей, нелюдей женщину, от этого вовсе с ума спрыгнуть можно.

Мужик одно, но женщина на службе упырям, сама упыриха — это было выше любого понимания и рождало лютую злобу. И отторжение на уровне души: зачем тащить через линию фронта, не проще здесь прикончить?

— Мне она не больше, чем вам нравится. Но мы должны ее довести. Приказ ясен?

— Да, ясен, ясен, — махнул рукой, отворачиваясь Серегин. Судя по его лицу, не сдержи его командир, порвал бы немку прямо здесь на лоскутья. Сидел, только желваки на лице ходуном ходили, и взгляд жуткий, стеклянный в своей ненависти.

До Лены сквозь пелену доходили слова мужчин, но сознание плавало и она никак не могла понять, по-русски или по-немецки они говорят. Вроде бы по-русски, но утверждать она бы не взялась, потому что сами мужчины воспринимались призраками, галлюцинацией, а как понять на каком языке, откуда и зачем взялась галлюцинация?

— Тогда вперед. Нам еще километров десять топать.

Лену подняли, но что хотели, не поняла.

— Ногами двигай! — рявкнул мужчина с темным от гнева лицом.

Она бы и хотела идти, да не могла — шатало и мотало от слабости и жары, плавило и вниз тянуло.

Бойцам надоело ее по сути тащить на себе. Шкипер встряхнул ее и в лицо бросил:

— Не пойдешь, пристрелю. Лейтенант переведи! А то правда не удержусь, убью суку.

Каретников перевел, но поняла ли немка, не понял. Не нравился ему ее взгляд, вид. Квелая, какая-то, то ли полусонная, то ли помороженная, а может и контуженная.

— Похоже, неслабо ее наши пригрели.

— Царапина! — отрезал Серегин, тряхнув ее, чтобы шла. И Лена шла, только куда зачем и как — не соображала. Ноги как чужие, по вате буксовали, в вате вязли, а до разума не доходило, что это снег и грязь.

— Нежная больно. Оно и понятно, товарищ лейтенант, «арийка» мать ит-ти! — поддакнул Воробей.

Лена поняла лишь «лейтенант». Глянула:

— Русский? — прошептала.

Воробей «русс» лишь услышал, платок ей в рот сунул и толкнул:

— Русс, русс, двигай давай ножками!

Впереди Утка крякнул, предупреждая о немцах. Бойцы на снег легли, поползли, Лену подтягивая. Та чувствовала как одежда водой и кровью наполняется. Сначала холод гасил жар в теле, но потом начал обжигать, раны еще сильнее раздражать.

Потом ее подняли, куда-то бежали, а она то ли бежала, то ли вязла в дурноте.

К вечеру группа остановилась на прогалине:

— Привал. До ночи здесь ждем, — объявил лейтенант.

Лена осела в снег. Ее к сосне прислонили, кляп вытащили, и полукругом рядом расселись.

Воробей хлеб вытащил, раздал товарищам. Лена смотрела, как они едят и уже не чувствовала голода, ничего вообще не чувствовала. Тело словно умирало, сдаваясь холоду и он пробирался через раны внутрь, покрывал инеем равнодушия каждую клетку. Одно не давало окончательно сдаться ему и умереть, обрести наконец свободу от боли и уйти туда, где уже ничего бы не беспокоило — документы, долг перед командиром, долг перед погибшыми, долг перед живыми.

Она не имела права подвести отряд, подвести командира, людей погибших за эти бумаги. Не могла позволить, чтобы смерть Тагира и Кости была напрасной. Вот выполнить бы последнее задание…выполнить…

— Глянь, как смотрит, волчица прямо, Бога, душу.

Лейтенант перестал жевать, заметив взгляд темных глаз пленной, голодный, больной. Было в нем, отчего не по себе делалось.

Что-то не нравилось ему, а что понять не мог. Может молодая да симпатичная, потому несмотря ни на что росток жалости к ней у него пробивался? А может, действительно взгляд смущал?

Воробей тоже есть перестал, покосился на девушку, на ребят и достал фляжку.

— Пить, наверное, хочет, — заметил смущено.