— Давай! — тут же озлился Серегин. — Накормим, напоим, она нас спать уложит. Вечным сном! Ты чего Воробей, совсем с катушек съехал?! Эти гниды — звери, и отношение к ним только как к зверям и может быть!

Лейтенант переглянулся с растерянным больше своим поступком, чем отповедью товарища сержантом, и решительно достал свою фляжку, протянул Матвею:

— Напои, — а Серому бросил. — Они конечно звери, но мы — нет.

Мужчина ощерился в ответ, одним ударом вогнал нож в банку тушенки, с таким видом — в тело врага.

— Не бычься, — примирительно заметил Елабуга. — Фрицы — сволоты, а на хрена нам как они быть? И так, сатанеем.

Воробей поднес горлышко фляжки к губам Лены, та хлебнула и…встало в горле, как свинец влили, а не воду. Разлилось по нутру огнем и скосило разум. Поплыла. Тяжко стало даже дышать.

Сержант словил ее, не дав упасть и растерянно, с долей испуга на товарищей уставился. Вроде ничего плохого не сделал, а она вон чего — труп просто:

— Чего-то не того с ней, товарищ лейтенант, — протянул.

— Ну, мать вашу! — разозлился уже Андрей, увидев, как обвисла пленная на руках сержанта. Пошел, по щеке ей легонько тронул:

— На счет трупа мы не договаривались. Ты у меня до штаба дотопаешь, что хочешь твори.

— Претворяется, сука, — бросил Сергеев.

— Не, не, звездануло ее у машины-то, а по жизни не привычная, вот и млеет, — выдвинул свою версию Утка, продолжая рот пищей набивать.

— Плевать! — встряхнул женщину Андрей, за ворот приподняв. К сосне прислонил, а она все равно сползает. Смотрит на него и сползает. — Ну, хватит! — прикрикнул, испугавшись, что правда сейчас умрет, и останутся они без «языка» у самой линии фронта. Здесь осталось-то всего ничего! Пару часов до темноты и пару по минному полю заветной тропкой проползти. А там свои, примут.

Лена смотрела на лейтенанта, а видела сотни точно таких же лиц, молодых, но войной искалеченных, превращенных в лица стариков. И дошло — русский. По-русски говорит, и поняла что говорит, да вот сил уже совсем не было ни ответить, ни порадоваться. Горько вдруг стало от четкого осознания — пришла, конец.

Ничего уже не чувствовала: ни голода, ни холода, ни боли. Все глуше они, все дальше и все ближе беспросветная темнота, за кромкой которой улыбается ей Наденька, смеется Надя, раскачиваясь на качелях во дворе родного дома. Тагир прикуривает самокрутку и усмехается: "будем живы, сестренка". Костя подмигивает ей и обнимает друга.

Откуда они там? — подумалось и понимание само пришло. Вспышкой озарения всплыло воспоминание — горящая машина.

"Я сейчас, сейчас", — прошептала им. Последнее осталось перед тем как уйти следом за ушедшими, теми, кто уже никогда не будет ни смеяться, ни усмехаться, ни обнимать наяву. Как и она.

— Мать вашу, нашатырь дайте! — потребовал лейтенант, не на шутку испугавшись, что умрет сейчас немка, им все планы обломает, а главное унесет с собой важную информацию.

Елабуга рядом присел, с брезгливостью рассматривая квелую, словно и, правда собравшуюся умереть, немку.

— Аптечку говорю! — рыкнул на него Андрей.

Тот нехотя подал и сплюнул с досады: да пусть сдохнет. Одной твари на земле меньше будет.

Лена смотрела на плавающее в серой пелене лицо лейтенанта и понимала, что выхода нет, кроме как рискнуть — не дойти ей самой, не передать документы Банге, потому что дошла. Объявил организм предел, а Бог видно ровно до этого леса ей жизни и отмерил.

— Ноль шестому, — прохрипела, давясь словами. В ответ Серегин подавился, глаза от ярости и возмущения огромными стали. Ткнул в ее сторону рукой, а от кашля внятно выразиться не может.

Лейтенант же замер: послышалось?

Елабуга к пленной поддался:

— Да она по-русски лопочет!

— Точно! Ах, ты сука! — выговорил наконец Серегин, ринулся к женщине, убить хотел, но лейтенант очнулся, откинул бойцов — Елабугу в одну сторону, Сергеева в другую:

— Тихо!

— Ты это, лейтенант, — тараща в растерянности глаза на него, закивал Воробей. — Послухай чего она, может по делу что?

— Ноль… Ноль шестому! — выдохнула Лена опять.

Андрей ее рывком приподнял, перехватил, чтобы ближе быть, понять что-то, услышать. А та хрипит как заведенная:

— Ноль шестому от Пчелы… Ноль шестому…

— Нашатырь, мать вашу! — заорал, почувствовав, что дело нечисто, как бы не на свою напоролись… и чуть не убили!

Остальные видно тоже это сообразили, притихли. Елабуга нашатырь достал, провел открытым флакончиком перед носом девушки. Та дернулась, глаза огромными сделались и в упор на лейтенанта смотрят:

— Документы для ноль шестого. Передай, лейтенант! Документы ноль шестому от Пчелы. Он знает. Еще, еще, лейтенант, ремень, — залепетала торопясь, пока в себе, пока еще соображает. — В нем документы.