– Уверяю тебя, Фло: такого вы еще не проходили. Напрасно вы вообще суетесь на Наолу.

– Почему ты так в этом уверен?

– Вы не умеете отказывать. А там это придется делать на каждом шагу. Жалость там

опасна для жизни... Ладно, давай не будем об этом говорить. Тебе это неприятно, мне тоже.

Совершенно чуждое существо сидело напротив. И совершенно непонятное. Жалкое и

грозное. Послушное и норовистое. Благородное и жестокое. Просвещенное и дикое.

Красивое и уродливое одновременно. Флоренсия совершенно не знала, как к нему

– 151 -

относиться. Ее опыт в этом случае ничем не мог ей помочь. Легче всего было оставаться

просто врачом.

– Хорошо, - сказала она, сделав заключительный глоток и отставляя чашку, - не будем

терять времени. Идем на последнюю перевязку.

Конс стоял смирно, терпеливо перенося эту достаточно неприятную и болезненную

процедуру.

– Ричард говорил, что у тебя нервы патологоанатома, - усмехнулся он.

– Когда надо - да, - ответила Флоренсия, - терпите, пациент.

Аппликаторы отрывались с трудом.

– Быстрей нельзя?
– спросил Конс, морщась.

– Тебе будет больно.

– Да рви ты их к чертовой бабушке, кажется, так вы выражаетесь?

– Что это за безответственные выступления?

– Мне просто жаль твоих усилий. Ты так стараешься, словно я младенец. Ты со всеми

пациентами так обращаешься?

– Не воображай, что ты какой-то особенный.

– Ну, вообще-то, кое в чем, - засмеялся Конс.

– Если ты имеешь в виду свое мужское достоинство, - невозмутимо проговорила

Флоренсия, - то у марагов их вообще два.

– А у меня одно, и с ним прошу поосторожнее.

– Жить будешь, - засмеялась она в ответ, - любить не сможешь.

– Ладно, чего уж там...
– вздохнул Конс, - зато я научился резать помидоры и тереть сыр.

– Послушай, - сказала она потом, оценивая плоды своих усилий, - ты уже вполне

прилично выглядишь. Можешь даже прогуляться: никто в обморок не упадет. Только кепку

надень.

– Я могу и чалму, - пожал он плечом.

Она купила ему все, что нужно. В субботу с утра Конс стоял в кепке, надвинутой на

забинтованный лоб, в летнем спортивном костюме и с косынкой на шее.

– Вполне годен к употреблению, - пошутила Флоренсия, - не забудь вернуться в ужину.

– Я думал, что мы вернемся вместе, - заявил он.

– Как? Ты хочешь и меня прихватить?

– Разве у тебя не выходной?

– Я живу без выходных.

– Подождут твои лисвисы и эти, как их там, мараги, кажется?

Она посмотрела и подумала: «Действительно, подождут». И улыбнулась.

– Ладно, черт с ними.

– Куда ты хочешь?
– спросил Конс

– В Трир, - ответила она, - прогуляемся по набережной?

– В Трир, так в Трир.

Уже представляя, что это такое, Флоренсия доверчиво обняла его и зажмурилась. Его

тело напряглось, как будто окаменело, все-таки усилие для таких скачков требовалось

немалое. Наступила внезапная невесомость, в которой не было ничего: ни света, ни времени,

ни пространства, только два плотно прижатых друг к другу тела. Потом был холод и яркий

солнечный свет в лицо. Они стояли на набережной возле ларьков с мороженым и

сладостями. Вокруг медленно перемещались расплавленные солнцем парочки, носились дети

и собаки. Город отдыхал и веселился.

День получился великолепный. Сначала они гуляли по набережной, объедаясь

мороженым, потом катались на катере, потом побывали во стольких местах, что ей и не

снилось посетить за один день: и в хвойном бору, и на смотровой вышке, и в музее восковых

фигур, и на васильковом поле, и на ступеньках королевского дворца... Голова шла кругом, и

было ощущение полной свободы, всемогущества и глупого счастья.

– Удивительное чувство, - сказал Конс, - идешь - и никто тебя не боится! Даже дети.

Он тоже был глупо счастлив.

– 152 -

– То ли еще будет, - улыбнулась Флоренсия, - скоро женщины не дадут тебе прохода. Ты

еще прибежишь ко мне жаловаться: «Доктор, сделайте, как было!»

– Ну, уж нет, - засмеялся Конс.

Она очистила банан и протянула ему.

– Когда-то ты меня кормила, - заметил он.