не был глуп, этот самовлюбленный принц, просто он был глубоко уверен, что жить стоит

только ради удовольствия.

– Кстати, об утонченной любви, - хмуро сказал Эрих, - что ты делал в конюшне с

Беатрис?

– Так вот почему вы меня отсылаете, ваше величество?
– с холодной иронией отозвался

сын.

– Я спрашиваю, что ты там делал?

– Заметьте: мне для вас не жалко ни одной своей любовницы, - продолжал издеваться

наследник престола.

– Какая же ты мразь, - заключил Эрих.

– Я?
– сын изумленно приподнял красивые брови, - да что вы, ваше величество?

Напротив. Я добр. Я ласков. Я люблю всех женщин, пусть хоть и на соломе. А вот вы не

любите ни одной. Вы не любите и Беатрис, и она это прекрасно понимает. И вам не важно,

как она к вам относится. Вы король, вы приказали. Девочка не смогла вас ослушаться... Она

так плакала там, в конюшне!

– 41 -

– Что ты несешь!

– Да сколько можно притворяться, ваше величество? Неужели вы не знаете, кого она на

самом деле любит? Я, конечно, уеду завтра в Трир, если вам угодно, но это ничего не

изменит.

– Замолчи, щенок!

Сын его не боялся. А может, и боялся, но все равно дерзил, потому что решительно не

умел оправдываться. Наверно, скорее он предпочел бы отказаться от престола, чем встать на

колени и просить у отца прощения. Ему можно было отрубить его красивую голову, но

переделать его было невозможно. Это надо было понять давно.

– Уйди с глаз, - сказал Эрих с тихой яростью, - и чтобы завтра я тебя тут не видел.

В дверях сын обернулся.

– Прощайте, ваше величество, - сказал он совершенно по-издевательски.

– Убирайся!

– И все-таки она вас не любит!

Принц хлопнул дверью. Последнее слово осталось за ним. Эрих чувствовал себя все

более скверно. У него начинался жар, на лбу проступила испарина. Его могучий организм

вдруг залихорадило, и он не знал: от злости ли это, или от простуды.

Сын был потерян, и это было не ново. Упрямство и самомнение у него было от Оорла, а

чувственность и развращенность - от королевы Береники. Сын потерян. Но Беатрис! Нет, не

может быть.

Эрих подошел к зеркалу. Он был стар и далеко не так красив, как в далекой молодости.

На его лице залегли глубокие и резкие морщины, он разучился улыбаться. Он много чего

разучился за эти годы: отдыхать, смеяться, прощать, доверять людям, сомневаться в своих

решениях, любить...

Эрих медленно разделся и лег в постель. Свеча погасла, жар постепенно заполнял все

тело. Жар и тоска. Сожаление и осознание бессмысленности жизни и никчемности всех

жертв. Жизнь его, которую он сам считал подвигом, в которой он ради Лесовии отрекался от

любимой женщины, казнил близких, лишал себя всего, даже отдыха, вдруг показалась ему

нелепой и ужасной, какой-то пошлой карикатурой на нормальное существование. «Что я

наделал?» - думал Эрих почти в бреду, - «что я сделал с собой и своей жизнью? Я принес себя

в жертву ненасытному богу Государства, но он не отплатит мне добром, он проглотит меня

вместе с моими благими порывами...»

Сил дотянуться до колокольчика и позвать слугу уже не было. Он бредил. Из темноты на

него смотрели лица. Много лиц. И все они были уродливы. Так же уродливы, как его жизнь.

Эриху показалось, что он уже в аду, или на пороге его. Страшно не было, но лица были

омерзительны. Это были морды с огромными дырками для носа, длинные ушастые головы,

похожие на летучих мышей, морщинистые зубастые хари в прыщах и нарывах...

Они обступили его, стащили с него одеяло.

– Пошли вон, - вяло проговорил Эрих.

Движения их были замедленны и ленивы. Они не спешили и смотрели на него без зла.

Наоборот. Ему вдруг показалось, что они его о чем-то просят. Эрих сел, опустив ноги на пол,

и без всякого удивления заметил, что пол не каменный, пол теплый и мягкий. Какая-то

девушка, худая и почти лысая, очутилась у него в ногах и обняла его колени. Ему было

мерзко. И его тошнило. Его отвратительно подташнивало под ложечкой, как будто там