ребенок.

Анастелла посадила его на стул, а сама спряталась за мольбертом. Льюис видел только ее

ноги в сиреневых туфельках и край короткой пестрой юбки. Если б не дядя Рой со своими

речами, он бы и внимания на это не обратил, а теперь невольно изучал изгибы ее узких

коленей.

Честно говоря, это были не самые красивые и не самые соблазнительные ноги в мире,

обыкновенные худые девчоночьи ножки. Были на свете и женщины в тысячу раз более

ослепительные. Но он любил эту, с серыми глазами, с белесыми ресничками, с мелкими

веснушками на вздернутом носике, с открытой милой улыбкой и со всеми ее детскими

рисунками.

Анастелла так внимательно смотрела на него, выглядывая из-за мольберта, что стало не

по себе. Предательская кровь снова бросилась к лицу. Льюис почувствовал, как горят его

щеки.

– Мне жарко, - сказал он, чтобы как-то оправдать свой румянец.

– Вообще-то, да, - согласилась она, взяла пульт и немного раздвинула стекла боковой

стены.

– Так нормально?

– Да, - хрипло ответил он.

– Ты плохой натурщик, Лью, - заметила она, - все время вертишься и ерзаешь.

– А меня никогда и не рисовали, - оправдался он.

– Странно... ты такой красивый.

– Я себе не нравлюсь. Я какой-то незаконченный.

– Да?
– Анастелла улыбнулась, - а у меня уже законченный. Правда, пока только в

карандаше. Я не могу сразу красками. Хочешь посмотреть?

Льюис встал. Он не ожидал, что это будет так быстро. Минут двадцать от силы.

– Нравится?
– с волнением спросила юная художница.

У него даже дар речи пропал от того, что она там изобразила. На рисунке был он и не он:

бог Дионис в лавровом веночке, в набедренной повязке и с гроздью винограда. Льюиса

просто бросило в жар от этого рисунка. Он даже мысленно не смел ее раздеть, а она вот так

откровенно сделала это на бумаге!

– 76 -

– Это я?
– только и мог выговорить он.

– Ты, - сказала Анастелла, - я не могу как тетя Сия уставить весь дом твоими статуями,

зато я могу рисовать тебя, сколько хочу.

– З-зачем, - уже заикаясь от волнения произнес он.

– У каждой женщины должна быть своя тайна, - тихо ответила она.

Они смотрели друг на друга, и мастерская с ее высокими потолками, картинами,

прозрачной стеной в осенний сад, и этот самый сад, и замок, и весь окружающий мир стали

куда-то исчезать. Осталось только ее взволнованное лицо.

– Жаль, что я не умею рисовать, - сказал Льюис.

– Жаль, - слабо, как во сне, улыбнулась она.

Дальше тянуть уже было невозможно. Всему свой срок, как говорил дядя Рой. Льюис

наклонился и коснулся губами ее губ. Сердце от этого совсем оборвалось. Такое нежное,

такое совершенное существо стояло перед ним, что к нему даже немыслимо было

прикоснуться. Всё не верилось, что это возможно!

– Я никогда раньше не целовалась, - призналась Анастелла смущенно, - а ты?

– Вообще-то было, - не смог он соврать, - один раз, в звездолете. Одна женщина из

экипажа показывала мне лобовой экран, а потом...

– Она тебе нравилась, да?

– Нет. Мне просто было любопытно. Но потом я понял, что не хочу ничего этого. Не хочу

без любви.

– А меня...
– Анастелла подняла на него свои большие серые глаза, - меня ты любишь?

– Люблю, - выговорил он.

И сразу стало намного легче.

– Слава богу, - улыбнулась она, - а я боялась, что нет.

– Да ты что, Стелла!

Они долго стояли обнявшись. Ее волосы пахли фиалкой. Она сама была как маленький

нежный цветок, эта хрупкая девушка с белой пушистой головкой, такая недоступная и такая

родная. Она прижалась и обвила его как вьюнок. Он тыкался губами в ее волосы, сердце

болезненно стучало. Он любил ее сейчас безумно, каждой своей клеточкой, он желал ей

счастья, он хотел ей добра... но прекрасно понимал, что он, Льюис Тапиа - не тот крепкий

дуб, вокруг которого этому вьюнку суждено обвиться.

– Знаешь, что я решила?
– спросила она, как маленький ребенок или котенок цепляясь за

его свитер.

– Что?

– Я не выйду за Руэрто. Никогда! Пусть делают со мной, что хотят!