– Переверни! – вздохнул я.

Она перевернула монету и ахнула. Выбитые на реверсе херувимы, выполненные по эскизу знаменитого французского художника XIX века Адольфа Уильяма Бужеро, потрясли ее. Херувимы, стрелявшие золотыми стрелами, заставили ее оценить мой подарок – она заплакала.

– Монета твоя, – прошептал я. – Вне зависимости от того, примешь ты мое предложение или нет.

Шерри-Ли вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Мартин, ты такой милый и так добр ко мне. Никто раньше не дарил мне драгоценностей. И вообще, мне так давно ничего не дарили…

– Шерри-Ли, сказать тебе, почему я хочу, чтобы ты поехала со мной в Мексику?

Она посмотрела мне в глаза и тихо произнесла:

– Скажи.

– Потому что я люблю тебя. Я тебя обожаю. Я полюбил тебя с первого взгляда. Я переехал в трейлерный поселок, чтобы быть рядом с тобой, и я сунул руку в ящик со змеями, чтобы доказать, что ради тебя я готов на что угодно.

– Глупейший поступок, – фыркнула она.

– Знаю, – кивнул я. – Именно любовь к тебе толкает меня на глупейшие поступки. Знаю, ты не веришь, когда я говорю, что на той неделе со мной в «Аллигаторе» был Брэд…

– Я тебе верю, – прошептала она, взяв меня за руку. – Я его там видела, он тоже видел меня. Посмотрел, встал и ушел.

Ее признание нарушило ход моих мыслей. Целую секунду я сидел и молча смотрел на нее. Мне пришлось напомнить себе, что Брэд уже в прошлом.

– Я люблю тебя, – повторил я. – И я намерен посвятить свою жизнь тебе. Я даже не предполагал, как намерен прожить жизнь, пока не встретил тебя. Ты как-то раз сказала, что хотела бы растить детей в Мексике. И вот тогда я понял, что хочу это делать вместе с тобой. Только не знал, как сказать тебе об этом.

– Ах, Мартин! – воскликнула она.

– Моя дорогая. – Я поцеловал ей руку.

Мы босиком брели по пляжу. Дождь перестал. Край темной тучи по-прежнему нависал над побережьем, но нам подмигивали звезды.

Ее маленькая и нежная рука покоилась в моей руке. Она то и дело останавливалась, поворачивалась ко мне и целовала меня.

Мне нравилось то, что происходило, но ответа от нее я так и не услышал.

Я запалил косячок, мы сели на песок. На горизонте то вспыхивали, то гасли зеленые и красные огни.

– Мне бы хотелось сейчас оказаться вместе с тобой на одной из тех шлюпок. Представь себе, мы держим курс на Мексику, – произнес я.

Шерри-Ли вздохнула и положила голову мне на плечо.

– Как романтично! – воскликнула она, передавая мне самокрутку.

Я глубоко затянулся и бросил недокуренную пятку в океан.

Шерри-Ли, похоже, все никак не могла решиться принять мое предложение. Может, слов недостаточно? Может, от слов следует перейти к действию?

Я повернулся к ней, обнял ее, положил ее на влажный песок и стал нежно целовать.

Моя нервная система ощущала приятное томление, что приходит вместе с настоящей любовью и хорошей травкой.

Когда я отпрянул, она притянула меня к себе. Сквозь тонкую ткань ее желтого платья бугрились набухшие соски.

Моя плоть тоже восстала, но разум одернул меня.

А дальше что?

Я хотел ее здесь и сейчас…

А что потом? Я хотел заполучить ее навсегда! А если она меня отвергнет после того, что вот-вот произойдет?

Я решительно отстранился и поднял ее, обмякшую, на ноги.

Она обвила мне шею руками и заглянула в глаза.

– Дорогой, нас ждало что-то очень хорошее, а истинный джентльмен, как правило, идет до конца.

– А я пока воздержусь, – покачал я головой, игнорируя возражения собственного тела.

Она отвернулась.

– У меня что, вся спина в песке? – спросила она погодя.

Я стряхнул песок с ее платья.

– Так, кое-где… – сказал я.

Мерцающие огоньки вспыхнули и замигали на волнах легкого бриза; до нас долетели приглушенные голоса… «У капитана Джека», судя по всему, завсегдатаи отмечали пятницу.

– Давай поужинаем, – предложил я.

– А как же моя работа?

– К черту работу! – выдал я свое кредо. – Надо радоваться жизни!

Она улыбнулась, потом нахмурилась.

– Как я выгляжу?

Я положил руки ей на плечи. Она выглядела так, словно ее только что употребили на морском берегу.

– Ты, как всегда, прекрасна, – улыбнулся я.

Когда мы вошли в ресторан, официанты в гавайских рубахах встретили нас двусмысленными ухмылками.

Я осадил их, выдав свой рафинированный английский: