потом, медленно опустив трубку на рычаг, глухим голосом произнёс:

— Я больше не буду тебя удерживать здесь. На днях твой отец может забрать тебя.

По её лицу расползлась злобная ухмылка. Никогда ещё Семёнову не доводилось

видеть такой эту милую тихую женщину.

— Что, умер Николай Смирнов? Ну вот видишь, они постоянно умирают, хлипкая

какая-то стала молодежь, экология наверное плохая. И право, я тут ни при чем.

Мир обрушился на неё как лавина. Яростная снежная гора, с невероятной скоростью

несущаяся вперёд и слепо сметающая всё на своём пути.

Она не знала, даже представить не могла, что всё будет так страшно, дико,

нереально…

Всего двадцать лет — целых двадцать лет!

Все настолько сильно изменилось, что по началу ей казалось даже, что она попала

в одну из антиутопий, о которых читала в фантастических романах. Другие машины

ездили по другим улицам, другие товары продавались в других магазинах, но самое

странное — другие люди…

Их одежда, манера держаться, разговаривать, — к этому она, в общем-то, была

готова. Страшнее было то, что изнутри люди тоже стали другими. И лучше всего это

читалось в их глазах.

Сначала Ева долго не могла понять, что же её так смущает в этих новых людях,

наводнивших улицы её родного города, но, в конце концов, до неё всё-таки дошло.

Одиночество. Глубокое горькое одиночество нёс каждый в окружавшей её многоликой

толпе. Оно как из окон выглядывало из глаз людей, и совершенно не важно кем был

обладатель этих глаз. Нищим, потягивающим руку возле Вознесенской церкви или

заплывшим жирком господином в шикарной заграничной машине.

Время слишком сильно поменяло людей. Если двадцать лет назад, в то ругаемое

всеми время, народ жил одной толпой, стаей, идеей, верой, то теперь каждый был

сам по себе. Стаи больше не существовало, а существовали отдельные особи.

Огромная вселенная, внушающая трепет своей безграничностью и силой распалась

вдруг на жалкие маленькие звёздочки. Человек получил свободу — ура! — но к ней

маленький тяжёлый довесочек — одиночество.

Когда Ева осознала это, ей в голову пришла интересная ассоциация. Когда-то

бесконечно давно, она прочитала в школьном учебнике биологии про вольвокс -

водоросль-колонию, состоящую из множества отдельных организмов. Организмы эти

были собраны в один комок, где у каждого была своя работа. Одни шевелили

усиками, помогая колонии перемещаться с места на место, другие захватывали пищу,

которую распределяли на всех, третьи делали что-то ещё, не менее важное… одним

словом, ни смотря на то, что биологически каждая из клеток вольвокса была

самостоятельным живым существом, жить вне колонии было для них всё-таки

невозможно.

И Еве подумалось вдруг, что вся эта огромная страна, где ей посчастливилось

родиться, очень сильно напоминает маленький зелёный вольвокс. Вольвокс, в

который закралась гнилая клеточка, возомнившая себя бог знает чем и во всё горло

заоравшая: "Эй, ребята, бросьте! Зачем нам жить по чьей-то указке и плыть туда,

куда плывёт эта зелёная дрянь?! Ведь мы такие живые и такие свободные! Мы имеем

право выбора! Пусть каждый плывёт куда захочет! Так разорвём же узы, держащие

нас в плену!"

И разорвали. Маленькие беспомощные водоросли разбежались кто куда и остались

одни в бесконечном хаосе, не зная куда бежать дальше.

Ева не могла понять — зачем же нужна была эта чёртова свобода, если сам ты при

этом становишься абсолютно никому не нужен. Ты перестаешь быть необходимой

клеточкой, теперь ты можешь обойтись без мира, но ведь и мир прекрасно стал

обходиться без тебя. И ты тащишься по воле волн этого огромного безбрежного

океана, такой одинокий и никому не нужный. Покинув стены своего тихого приюта,

Ева поняла наконец-то, что такое сумасшедший дом. Он был здесь, на улице, за

окнами домов, в сердцах людей… людей, среди которых ей предстояло научиться

жить.

Месяц она провела в центре реабилитации, после чего тамошние доктора единодушно