— Большинство, — сказал Гарри. — Но не каждый. — Он посмотрел на нее прямо. — Ты любишь

меня? — спросил он.

— Конечно, я люблю тебя, — сказала она. — За всю свою жизнь я никого не любила так, как тебя.

Но ты пугаешь меня. Ты можешь ранить меня так легко. Вот почему мне нравится быть с Драко. Он

не обидел бы меня, и, в любом случае, он не сможет.

Гарри быстро повернулся кругом, отошел от нее на несколько шагов, затем повернулся лицом.

— Это забавно, — сказал он, — но я беседовал с Малфоем вчера, и, вообще-то, кое-что понял. Я

понял, что должен извиниться перед тобой.

Она пристально посмотрела на него. Он был бледен настолько, что, казалось, только глаза были

единственным цветовым пятном на его белом лице.

Он сказал:

— Прости. Прости, что я никогда не говорил тебе, что люблю тебя. Прости, что ждал, пока

не оказалось, будто я могу потерять тебя до того, как сделаю что-нибудь. Прости, что соврал тебе,

когда ты меня спросила, люблю ли я. Я просто никогда не думал об этом, как о любви. Ты всегда

была частью меня. Как мои собственные глаза. Или мои руки. Тебе ведь не приходит в голову

подумать: «Я люблю мои глаза, я люблю мои руки»… Разве нет? — Его голос задрожал. — Я

не похож на Малфоя. Я не произношу красивых речей. Но я знаю, чего я хочу.

Гермиона просто глядела на него, не отрываясь. Она не могла произнести ни слова. Слова даже

не приходили ей в голову.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — произнес он медленно. — И если я не делаю тебя

счастливой, тебе следует быть с человеком, который это сделает.

Он посмотрел на нее. Гарри. Тот, кого она любила всегда. Не за то, что он был храбрым, хотя он

был, или умным, хотя и таким он тоже был, или хорошим танцором (которым он не был), а потому,

что он был добрым тем типом доброты, таким редким среди большинства людей, и среди

тинэйджеров в частности, — добротой, которая не просто отдает, а отдает всю себя без остатка.

— Он любит тебя по-настоящему, — сказал он. — Не как я, но…

Он замолчал, отвернулся, и пошел в сторону двери. Он собирался уйти, она знала это, потому

что, если Гарри однажды решал в своей голове сделать что-то, он делал это. И, когда он говорил

что-то, именно это он и имел в виду. А потом она подумала о том, что он сказал, и как бы это было,

провести остаток жизни без него.

— Гарри, — сказала она, отталкиваясь от стены и делая шаг в его сторону. — Пожалуйста,

вернись.

Он обернулся. Она не могла видеть его лица, он стоял в лоскутке тени. Она могла видеть только

призрачную белизну его рубашки и бледность его кожи.

— Пожалуйста, вернись, — сказала она снова.

Он вернулся. И стал перед ней, не сводя с нее глаз.

А затем были руки на ее плечах, руки Гарри, и он целовал ее. А когда она обвила его, насквозь

промокшего, руками, то вода пробирала ее сквозь одежду, и кожа его была холодной как лед, но

руки, когда он касался ее, горели. А на вкус он был как дождевая вода и слезы.

Она оперлась спиной о стену, еще целуя его. Ее руки дрожали, и в ушах стоял какой-то гомон,

который медленно усиливался, пока не превратился в музыку — самую прекрасную музыку,

слышанную ей когда-либо.

Она оторвалась от Гарри, ошеломленная, и увидела по выражению его лица, что он тоже слышит

ее.

— Что это? — удивленно спросила она.

— Песня Феникса, — ответил он, выглядя также потрясенно.

— Откуда она доносится? — спросила она, полу оборачиваясь, чтобы оглядеться. Было трудно

112

увидеть что-нибудь сквозь падающий снег.

— Мм, — сказал Гарри, теперь он выглядел застенчиво. — Это я, я думаю.

— Гарри, — произнесла Гермиона чрезвычайно тихо, — идет снег.

— Я знаю, — сказал он, выглядя еще более застенчиво.

— В помещении? В июне?

— Ну, — сказал Гарри, уши которого покраснели, — Дамблдор говорил, что — сильные эмоции —

активизируют мою силу Магида.

— Она работает?

— Да, — сказал он, в замешательстве, но счастливый, — я почувствовал это. Как будто

переключатель легонько щелкнул. Я догадался, я только не знаю точно, как…