частью, словно бы его рукой. Иногда достающий каким-нибудь артритом или болью,.. но все же его

частью… Так, некоторые мысли лучше сразу закопать.

— Ну, прекрасно, — слегка запыхавшийся голос Гермионы выдернул его из раздумий. — И что

это?

— Что? — переспросил Гарри, глухо опускаясь на землю.

— Ты чувствуешь себя за что-то виноватым, Гарри Поттер. Уж я-то тебя знаю. И, кстати, ты ничего

не можешь сделать. Если ты припоминаешь, под нами пол провалился.

— Я знаю. Я не чувствую себя виноватым.

— Ой, да ладно: ты выглядишь так, будто тебя задавил здоровенный автобус вины, — она игриво

ткнула его влажным пальцем. — Как тебе кажется, кому из них сейчас хуже?

— Обоим, — предположил Гарри, шлепая по следующему лестничному маршу, — я не могу

рявкать на Рона — он ведь просто боится за меня, я-то могу разобраться, о чем думает Драко, а

Рон — нет. У меня есть причины доверять ему, у Рона их нет. Не могу же я продемонстрировать, что

не доверяю ему. И Драко — парень, что надо. Он мне друг.

— О… — улыбнулась Гермиона. — Больно не было?

— Тише, девица! Я сказал, что он мне друг, и, коль скоро он Малфой, он хороший Малфой — он

действительно заботился, чтобы я выжил, я это теперь понимаю…

402

— О, Гарри, эти благие намерения… Эта-то недооценка и поглотила Хогвартс.

— Не могу избавиться от чувства, что, веди я себя с самого начала по-другому, он бы верил мне,

не сбежал бы… и вообще — ничего из всего этого не случилось бы.

Гермиона вздохнула:

— Он сбежал от тебя, от всех нас… Он так решил.

— Ну, не знаю… Иногда люди убегают, потому что хотят побыть одни, а иногда — чтобы

выяснить, готов ли ты последовать за ним в преисподнюю. Мне кажется, я выбрал неверный путь…

— Не говори так, Гарри. Ты прекрасный друг — один из лучших, которых можно только пожелать…

— Ага, — с сомнением в голове кивнул Гарри. — Может быть…

Он бы добавил еще что-то, но в этот момент они наконец-то добрались до самого верха: лестница

уперлась в тяжелую дверь красного дерева с медными шипами и ручкой в форме лягушки. Гарри

потянулся к ней, и дверь распахнулась без малейшего скрежета и скрипа.

Держа руку на Ликанте, Гермиона последовала за Гарри в огромную, пустую и безлюдную комнату

с выложенными большими темными и светлыми плитами — как шахматная доска — полом. Потолок

был зачарован, так же, как потолок Большого Зала Хогвартса, и отражал небо. Сейчас это было

бездонное черное пространство, засыпанное алмазной крошкой звезд.

Стены закрывали громадные гобелены с каким-то странными изображениями, словно

пришедшими из грез и сновидений, — замок цвета слоновой кости среди мрачной пустыни,

серебряная колесница в форме цветка, которую мчали по небу огромные огненнокрылые лошади,

напомнившие Гарри упряжку лошадей Бьюбатона.

— Здесь прекрасно, — оглядываясь вокруг, произнесла Гермиона. — И ужасно…

Но Гарри уставился на что-то на полу:

— Гермиона… что это?

Она взглянула, куда он указывал: на полу чем-то, сильно напоминающим кровь, был начерчен

круг, а внутри располагалась пятиконечная звезда, между лучами которой были нарисованы разные

знаки — точка, крест, квадрат, овал и что-то, напоминающее букву Н.

— Это Драксограмма, — с несчастным видом пояснила Гермиона. — Магический Круг с

пентаграммой для вызова темных сил… Колдуны используют ее для призыва магических существ —

особенно мощных, но не стремящихся вырваться из-под контроля… Они не могут выйти из круга…

— А что будет, если войдешь в круг? — не в силах перебороть болезненное любопытство,

спросил Гарри.

— Лучше не спрашивай.

Она отошла прочь от пентаграммы, Гарри последовал за ней к возвышению в центре комнаты. В

нескольких футах перед четырьмя тонкими, золотыми столбами, расположенными друг от друга в

четырех футах и похожими на опоры для большого шатра, располагалась хрустальная сфера,

возвышающаяся над полупрозрачным зеленым постаментом в форме змеи, а в сердце ее тихо