квинтэссенция. Это самый метод их существования, тождественный с содержанием

последнего. Правда, не везде этот хохот дан в буквальном смысле. Но это и не

обязательно. Достаточен простой отзвук его или даже просто его принципиальная только

наличность.

Разве не юмористичен весь конец той же I песни «Илиады», где Гера подслушивает

жалобы среброногой Фетиды Зевсу и потом упрекает его за скрытность и неискренность?

Зевс упрямится и ничего не хочет ей говорить, а когда она настаивает на расспросах, Зевсу

приходится прикрякнуть и пригрозить рукоприкладством, так что та отступила и молча

села в сторону, а прочие боги «в негодовании молчали» (540-570). Тут-то и начал

дурачиться Гефест, угощая всех богов и стараясь всех успокоить. Ну, боги и пировали весь

день, а по зашествии солнца започивали каждый в своем доме, между прочим и Зевс с

своей златотронной Герой. Это – чистейший юмор, но только не как просто эстетическая

категория, а как само бытие, т. е. бытие как юмор или, точнее, юмор как бытие.

Но о чем поет вдохновенный Демодок на пиру у Алкиноя (Од., VIII, 266-366)?

Бог Арес, истратив множество подарков, добился взаимности прекрасно-кудрявой

Афродиты, обманувши бдительность ее законного супруга Гефеста. Но зоркий Гелиос

подстерег их свидание и сообщил об этом Гефесту. Злую месть задумал Гефест. Будучи

сам кузнецом, он сковал железную сеть из крепчайшей проволоки, приделал ее

неприметно над своей кроватью в виде тонкой паутины, которая была невидима не только

людям, но и бессмертным, и сделал вид, что удаляется на свой любимый Лемнос. Арес

следил за уходом Гефеста, пылая страстью повторить свое свидание с Афродитой. Он

тайком проникает к прекрасно-венчанной Киприде. После посещения Зевсова дома богиня

сидела одна, отдыхая. Арес подходит к ней, берет за руку, называет по имени и приглашает

ее на свидание (292 сл.). И не пришлось ее ему долго уговаривать (295 сл.). Но тут-то и

началась месть Гефеста. Хитрые сети Гефеста вдруг свалились на лежавших Ареса и

Афродиту и сковали их в том положении, в каком они были во время любовных утех. Тут

вернулся и сам Гефест и возопил ко всем богам, чтобы они посмотрели на это «смешное и

гнусное дело» (307). Стали собираться боги. Пришел Посейдон, пришли Гермес, Аполлон,

только богини, сохраняя пристойность, остались дома (324). И что же? (325-327): [312]

Вечные боги, податели благ, столпились у входа.

Смех овладел неугасный блаженными всеми богами,

Как увидали они, что Гефест смастерил многоумный.

И они не просто смеялись, а еще и приговаривали, что-де не бывать бы добру, да

несчастье помогло: хромоногий Гефест не мог догнать быстрейшего из вечных богов

Ареса, зато доконал его хитростью. Так они, вечные, беседовали между собою. А

Аполлон, так тот прямо в упор к Гермесу: что, брат, хотел бы ты очутиться в таком

положенье? И что же? Оказывается, хотел бы! Пусть собираются все, и боги и богини,

только бы лежать ему на постели одной с золотою Кипридою! (342). После такого

неожиданного ответа Гермеса больше ничего не оставалось, как то, что снова бессмертные

боги подняли смех (343). Только Посейдон и заступился за Ареса, предложивши Гефесту

за него поручительство. И как только любезная пара получила свободу, оба тут же и

разлетелись в разные стороны. Арес улетел во Фракию, а Киприда золотая – опять-таки с

приветной улыбкой (362) скрылась на Кипре в Пафосском лесу, где утсее был алтарь,

приняла ванну, натерлась душистой мазью, Хариты облекли ее в прелестное платье.

Даже Одиссей, слушая Демодока, забыл свои горести и свою судьбу и «наслаждался

в душе». Веселились и все феаки (Од., VIII, 368 сл.).

В этой истории Ареса и Афродиты все примечательно, каждый штрих. И даже то, что

они сразу разлетелись в разные стороны как ни в чем не бывало, и то, что у Афродиты в

это время была ироническая улыбка, и то, что она потом купалась, – все это

демонстрирует с беспредельной ясностью и выразительностью божественно-