Держу самый малый ход, стараясь идти над грунтовками, которые хорошо помню. Но на всякий случай Андрей то и дело промеряет глубину шестом. Мало ли что, наши луга были довольно популярным местом отдыха, и внизу вполне может остаться затопленная машина. Или целый самосвал, вон как тот, чей поднятый кузов чуть выглядывает из воды. И поделом ему - наверняка, паскуда, вывозил строительный мусор, и был застигнут тварёнышами врасплох. Ещё один плюсик зверям запишем - борьба за чистоту окружающей среды.

А вот, кстати, и они, легки на помине - навстречу дрейфует, покачиваясь на поднятой волне, раздутый трупик. И откуда его принесло? Андрей отталкивает утопленника шестом и кричит, подняв голову к рубке:

–  Иваныча свежей печёнкой кормить будем?

Показываю в ответ кулак:

–  Вперёд посматривай!

–  А чего смотреть? И так всё видно.

Действительно, дом уже показался вдали, выглядывая из воды как поплавок. Или как корабль с ватерлинией из красного кирпича, разделяющей этажи. Если только бывают корабли под зелёными черепичными парусами. А чего им не быть-то? Вот он, есть, плывёт себе по волнам "Летучим голландцем", только встречным сулит не несчастья и будущие крушения, а напоминает об исчерпанном лимите катастроф. И о том, что впереди целая жизнь, зависящая только от нас. Не беспокойся, друг, тебе не будет стыдно за своих жильцов. Обещаю.

И, кажется, что он чувствует, понимает и слышит. Подмигивает приветливо окошком Леночкиной комнаты. Нет, это, скорее всего, играет в стёклах отражённое от воды солнце. А жалко… За столько лет свыкся с домом, как можно свыкнуться с живым существом, и он отвечал тем же. Каждый кирпич, каждая доска, каждый гвоздь прошёл через мои руки - это выстраданный и выращенный ребёнок. Выросший. Благодарный, добрый.

Он должен был достаться детям. Для того и строился новый в деревне, чтобы на старости лет уехать туда, да коптить небеса неторопливо и чинно, заведя огородик, десяток ульев да сад на три десятка деревьев. Здесь же земли мало. Как развернёшься на двадцати сотках, если душа требует простора? Ну грядки, ну три яблони, десяток кустов, ну прудик с карасями… и всё! И гудит по ночам Казанское шоссе. И соседские машины тарахтят под окнами туда-сюда по пять раз в день. А в Дуброво тишина. Была.

–  Пап, куда приставать будем?

Спросил… а я откуда знаю? Как будто раньше к нашему дому постоянно причаливали пусть маленькие, но всё же речные суда.

–  Представления не имею.

–  А может это… на гараже встанем?

Здравая мысль. Делаю небольшой полукруг, чтобы подойти со стороны соседского огорода, и осторожно подаю толкач вперед. Под днищем хрустит шифер. Доски обрешётки, скорее всего, за два года размокли и просто прогибаются под наползающим на них весом. Бум! Немного не рассчитал - упорные рога бьют в стену так, что во все стороны разбегаются мелкие волны, как от брошенного кирпича. Ничего, там в кладке одной арматуры шесть с половиной тонн, позаимствованных на том самом комбинате ЖБИ. Дом попадание трёхдюймовки выдержит, не то, что это ласковое поглаживание.

Не успели выключиться дизеля, как Андрей уже бросил за борт сходни, те самые, по которым забирались к Иванычу в галерею, и полез вниз. То и дело поскальзываясь на обросшем тиной шифере и искупавшись по пояс, всё же добрался до окна, затянутого сеткой от комаров и открытого ещё три года назад. Не хочет разбивать стекло, догадался я.

–  Готово!
– стоя на подоконнике, он изобразил поклон.
– Извините, Ваше Высокопревосходительство, но красная ковровая дорожка теперь исключительно для Каннского кинофестиваля. Остальным - хрен с горчицей.

–  Швартов лови, балаболка.

–  И куда его девать?

–  Вяжи за батарею.

Готово, теперь моя очередь. И горечь какая-то на душе. Хотя, если глянуть с другой стороны, вернувшемуся домой Одиссею повезло меньше. ОН застал пьянствующую с гостями жену, а у меня лишь пустота да неподвижное зеркало воды на уровне второй ступеньки лестницы.

–  Забирай всё это хозяйство, - киваю в сторону стола, на котором стоит покрытый толстым слоем пыли монитор и ящик системного блока.

–  Мой тоже прихватим?

–  Нет, мля, водяному оставим.

–  Понял, чего… - сын почесал в затылке и опять полез на подоконник, наверное решил подогнать резиновую лодку.

А я зачем-то пощёлкал выключателем, словно надеялся на чудо, и остановился перед дверью в комнату дочери. Эта, в которую влезли через окно, мой рабочий кабинет и библиотека - проходная. Помню, как сердито сопел, сидя за компьютером, когда за спиной то и дело проносились шумные, если не сказать больше, стайки маленьких девчонок. То за куклой, то повисеть на шведской стенке или кольцах, то за губной помадой для покраски когда-то изначально белого кота, то просто так… Сейчас многое бы отдал, чтобы всё это вернуть.

Дверь не открывается - разбухла от постоянной сырости. Толкаю сильнее. Поддалась, распахнулась, сильно ударившись об угол книжного шкафа. Ничего не изменилось. Да и чего могло измениться, если уезжали всего лишь на выходные? На столе фотография в рамочке - моя, ещё со срочной службы, где старший сержант в сдвинутой на затылок фуражке улыбается, заметно гордясь гвардейским значком и тонкой щёточкой усов, положенных по сроку службы. Три дня до школы прапорщиков, восемь месяцев до Кабульского аэродрома.