Фотокарточка повёрнута так, чтобы взгляд с неё был хорошо виден с кровати. По обеим сторонам - почётный караул. Два медвежонка, подаренных на девятилетие. Один морпех, в тельняшке и чёрном берете, другой лётчик, в комбинезоне и шлеме. Заберу… если что - ружьё выкину, а медведей донесу. Хоть пешком.

За спиной шумное дыхание. Андрей, подошедший тихо и незаметно (или это я не услышал, стоя в каком-то оцепенении?), протиснулся мимо, и молча сгрёб игрушки. Одну осторожно погладил пальцем по пуговке пластмассового носа и молча сунул за пазуху, вторую протянул мне.

–  Спасибо, Андрюш.

Не ответил. Вздохнул и вышел из комнаты. И за это спасибо - за умение молчать в нужный момент.

Забирали всё. Всё, что хоть когда-нибудь может пригодиться, и что выкинем завтра, посчитав ненужным. Постельное бельё, пахнущее сыростью и плесенью, одежду из шкафа в спальне, фотографии и старые письма. Даже сняли трубу с бани - хоть и пришлось нырять, но оставлять метровые куски нержавеющей стали посчитали глупым расточительством. Андрей порывался и печку вытащить, но слишком тяжёлая, да и жадность стоило немного попридержать. Нам только дай до добычи добраться - даже черепицу с крыши сдерём. Но это уже перебор будет.

Оба компьютера уцелели, несмотря на три зимовки и постоянную влажность. Наверное их делали неправильные китайцы. Не те, что клепали радиостанции. Сын что-то покопался внутри, сняв боковую стенку, поколдовал пару раз матерными заклинаниями, и всё заработало, о чём известил "Раммштайн" из колонок. Ещё минут пятнадцать с паяльником и проводами, и колокольчики судовых громкоговорителей на мостике рявкнули Вагнеровским "Полётом валькирий".

РТ-300 уходил в обратный путь. И как у каждого уважающего себя корабля, на корме красовалось название, сделанное золотой краской из найденного баллончика - "Иван Фёдорович Крузенштерн - человек и пароход"

В воздухе пахло неприятностями. Точнее - предчувствием крупных неприятностей, вплоть до беды. У мелких запах другой, чуть отдающий полынью и крапивой, а этот… Этот затхлый, но почему-то с примесью крови. Её ни с чем не спутаешь и никогда не ошибёшься. Запах был везде, в улыбках попадающихся навстречу односельчан, в их вежливых расспросах и приветствиях, он сочился отовсюду, заставляя болезненно сжиматься сердце, и он же стискивал холодным обручем виски.

Это случалось и раньше, но сегодня… стоило только выйти из дома, как сразу нахлынуло, придавило и склонило к земле так, что каждый шаг давался с трудом. Приходилось делать вид, будто никуда не торопится, а оглядывается по сторонам только из простительного в её возрасте любопытства. Это сейчас в тринадцать лет уже взрослая, но совсем недавно, три года назад - это ещё ребёнок. Вернуться? Там от мамы идёт тёплая волна жасмина, сменяющаяся зверобоем беспокойства за папу и Андрюшу. А от младших братьев - луговым разнотравьем. У этих бандитов даже мысли перемешались, не всегда определишь, которая чья. Но хорошие - ни страха, ни зависти, что тянут сладковато прелой листвой. Недавно приобретённая младшая сестрёнка, у которой нет ещё имени - только молоком.

–  Ленка, дай стрельнуть!
– а вот и они, легки на помине. Четыре мушкетёра, четыре буйных ветра - будущее славного Саргайского рода.

Издалека показала братцам кукиш. Не подействовало, продолжали приставать:

–  Тебе что, жалко, да? А волшебной саблей можно нашу берёзу за один раз срубить? А возьми нас с собой на рыбалку! А Никитка Малов говорит, что ты целоваться не умеешь!

Лена остановилась и бросила в Витьку, выдавшего самую страшную тайну, подобранную с земли сосновую шишку. Да, не умеет! И что? Не с самим же Никиткой, тайным воздыхателем, учиться? Тоже вот жених нашёлся, не только стрелять не умеет, но и оружие в руках никогда не держал - родители не разрешают. Они у него пацифисты. Папа, правда, иной раз их педерастами называет, на что мама ругается, а Андрей смеётся и соглашается. Наверное, так оно и есть, отец и старший брат никогда не ошибаются. Не готов защищать - значит не мужчина.

Пацаны отстали, наверняка что-то задумали. Судя по хитрым физиономиям и взглядам, бросаемым на подаренную в день рождения шашку, сейчас проберутся в кузницу делать себе очередной меч-кладенец. Она не вмешивается - отец как-то объяснил, посмеиваясь в усы, что не запрещает, но и открыто разрешать не будет. Иначе пропадёт ореол таинственности и волшебства.

Ну и пусть занимаются и тренируются. Всяко лучше, чем весенняя попытка отправиться на охоту за тварёнышами с самодельными луками и кривыми стрелами. А у неё есть своя тайна, живая, и от этого жуткая. И ей уже два дня. Не связан ли с ней горький запах беды? Наверное, нет, от тайны пахнет любопытством, интересом, и, как это ни странно, доброжелательностью.

На воротах от старшего из стражей - болотная тина с добавлением гнилой капусты. Залепить бы все восемь картечин в ощупывающие глазки. Папа говорил: - "Видишь агрессию - стреляй первой. Выживший всегда прав. Или в большинстве случаев." Но вот так просто выстрелить в живого человека? Только за мысли? Люди, всё-таки…

Словно что-то почувствовав, охранник побледнел и отшатнулся. А может так оно и есть.

–  Доброе утро, Леночка!
– едва уловимая прелая листва. Боится?

–  Для меня - доброе. Откроете?