–  Хозяин-то, Гермоген Петрович, хороший был. Чудной, но хороший. Парсуны все малевал. Бывало, нас во дворе поставит - рисует, то «поретрет» называл. Похоже.

–  И не «поретрет», а «портерт». Парсуна такая.
– Перебив братца, младшенький поковырял в носу.
– А когда не нас, когда просто во-он ту березину рисует или улицу - то «пэй-заж» называется.

–  Чудной был боярин - это ж надо, краски дорогущие на нас тратить да на какую-то там березину!

–  А слуги его тож рисовали?
– Галдяй уселся на бревно рядом с поваленным забором - надоело уже стоять.

–  Слуги-то? Не, слуги не рисовали. Дядька Джон все по двору с пищалью ходил, воров пасся, хоть Гермоген-боярин всегда говорил, что красть у него нечего.

–  Дядька Джон?
– тут же переспросил Галдяй, стараясь придать голосу некое удивление, что, впрочем, получилось у него плохо - ну да мальчишки не обратили внимания, малы еще были, наверное, лет по девять-десять.

–  Дядька Джон - аглицкий немец, - пояснил старший.

–  А второй слуга у них Телеша Сучков был, - младшенький не отставал от брата.
– Молодой парнище, противный. Нас увидит, догонит - обязательно затрещину даст или подзатыльника. Вот уж гад ядовитейший!

–  Типун тебе на язык, Михря!
– заругался старший.
– Он же помер. Телеша-то в огнище сгорел, а ты его - гадом.

–  Гад и есть… - Младшенький утер сопли.
– Знаешь, что он со мной на заполье делал? Потом расскажу.

–  А что делал?
– тут же поинтересовался подьячий.

–  Да так… - Видно было, что пареньку не очень-то хотелось рассказывать, а Галдяй и не настаивал - какая разница, что там делал один из сгоревших слуг. Все равно уж теперь - мертвый.

–  А нам государь пять рублев дал!
– неожиданно похвалился старший отрок.
– На новую избу.

–  Ну?
– Галдяй удивленно вскинул брови.
– Неужель пять рублев?

–  Точно! Мамка Матрена в Кремль хаживала, так государь ее самолично принял и денег пожаловал. На, говорит, Матрена, - расти детей. Сейчас-то мы на постоялом дворе живем, на Остоженке, у дядьки Флегонтия - то родич наш дальний, - а к осени матушка сруб купит да наймет артельных, те уж живо новую избу сладят.

–  Повезло вам!
– Подьячий с завистью почмокал губами.

–  Чего ж повезло-то?
– удивился младший парнишка.
– Избу вон по бревнышку раскатали - и те сгорели.

–  Да не в том повезло, что избу раскатали, - наставительно заметил Галдяй.
– А в том, что царь вашу мамку отметил! Ишь, рублями пожаловал - милость-то какая, понимать надо!

–  Да мы понимаем. Матушка уж по всей Остоженке разнесла.

–  Чего разнесла, рубли?

–  Тю! Не рубли - весть. О милости царской.

–  Ну, ладно.
– Старший паренек спрыгнул с забора.
– Пойдем, Михря, а то мамка обыщется, скажет - с утра ушли и до сих пор нету.

–  Так путь-то неблизкий, Кольша! Где Остоженка и где Покровская?

–  Все равно - идем. Чего не слушаешься? Я за тебя ответственный!

–  Видали мы таких!
– Оттолкнув брата, Михря вихрем помчался по улице, только пятки сверкали. Остановился у старой березы, обернулся:

–  А ну-ка, догони!

–  Делать нечего - за тобой гоняться, - пробурчал старший, Кольша.

Привстав, Галдяй дернул его за рукав:

–  А вы чего сюда-то приходили? На родные места посмотреть?

–  Да нужны они нам больно!
– Кольша усмехнулся.
– А ходим сюда каждый день - подбираем всякую мелочь, что от избы нашей осталась. То гвоздь нашли, то воротные петли - все в хозяйстве сгодится.

–  То верно.

–  А сегодня вот - шиш, пусто. Видать, соседи все подобрали.

–  Так вы не только у своей избы, вы и на пожарище поглядите, - посоветовал Галдяй.

Кольша рассмеялся, показав неровные зубы:

–  А то мы такие дурные, не посмотрели! Все руки вишь… - он вытянул черные от сажи ладони.
– И ничего! Одни вон обломки, - он презрительно пнул ногой закопченный обломок кувшина, - во множестве тут валяются.

–  Во множестве…

Галдяй не поленился - нагнулся, подобрал черепок, отчистив рукавом, посмотрел - красивый, с выпуклым рисунком в виде виноградной лозы.

–  Много, говоришь, тут таких?

–  Да полно. Эвон, смотри сам.

На пожарище Галдяй не полез, поленился, махнул рукой убежавшему отроку да потихоньку пошел в направлении к Китай-городу и к Кремлю - обратно на Земский двор. Опрашивать соседей сгоревшего Гермогена не стал, стеснялся, да и боязно было: по всей улице за воротами, гремя цепями, лаяли псы. Ну их к бесу, укусят еще. А вот черепок подьячий с собой прихватил, а как же - хоть что-то.

Вечером первый явился Митька. Довольный, сразу было видно - что-то раскопал парень.