–  Вот вам еще водочка, господине, - юркий целовальник поставил на стол глиняный штоф и, нагнувшись к уху Ивана, тихо спросил: - Девочек не желаете?

–  Умм… Не сегодня. Сегодня водки!

–  Понял!

Немного выпив, Иван вдруг улыбнулся, только теперь оценив всю задумку Овдеева. Ну, конечно же, не могло такого быть, чтобы целовальники и прочая кабацкая теребень не знали бы в лицо приказных из той чети Земского двора, что непосредственно занималась уличными разбоями, кражами и прочей водочно-торговой мелочью. Конечно же, их здесь хорошо знали. А вот Ивана, Прохора, Митьку и уж тем более Галдяя - нет! На том, видно и строил свои расчеты хитрый Овдеев. Молодец. Что и сказать - молодец. Нет, в самом деле…

–  Капусточки не угодно ли?

Снова целовальник! Ох, не зря он так настойчиво пристает. Вот, сейчас снова выпивку притащит.

Иван не пил, пригублял, а потому, принюхавшись, сразу отметил для себя резкий запах принесенного целовальником напитка - ну, ясное дело, перевар да еще с какой-нибудь дурь-травой - зельем.

–  Ну, пора мне, - шумно попрощавшись с Михайлой, Иван, покачиваясь и глупо ухмыляясь, направился к выходу.

У самой двери остановился, подав знак своим… и почувствовал, как двое невесть откуда взявшихся парней взяли его под руки:

–  Домой сведем, брате!

–  Пустите!
– пьяно дернулся молодой человек.
– Сам дойду.

–  Не, господине, доведем!
– Парни ухмыльнулись и, оглянувшись по сторонам, живо потащили Ивана в темный проулок…

Опа! Затащив, один сразу рванул кафтан, другой - пояс… Ему-то Иван и зарядил от всей души промеж глаз, как когда-то учил Прохор. Впечатавшись спиною в забор, тать изумленно выкатил глаза. Второй тут же выхватил из-за голенища ножик, блеснувший в свете луны волчьим недобрым глазом, и молча выбросил руку вперед - Иван едва успел пригнуться и крикнуть:

–  Митька, стреляй!

Да, на кулаки, собственные и Прохора, тут надежда была малой, - слишком уж стремительно все происходило. Юноша упал лицом в траву… И тут грянул выстрел.

Митрий не промахнулся, хоть и темно было, и целился, считай, наугад, - крепкая пуля отбросила в темноту схватившегося за грудь лиходея. Другого утихомирил подбежавший Прохор, хватил разок кулачищем, второго удара не потребовалось.

–  Молодцы, - поднявшись, похвалил Иван.
– Как там Галдяй, не замерзнет?

–  Не. Мы его в траву положили, да и ночь теплая.

Нагнувшись, Прохор потрогал шею подстреленного и уважительно шмыгнул носом:

–  Наповал. И впрямь - молодец Митька!

–  Не он бы - точно б отведал ножичка, - тихонько засмеялся Иван.
– Не думал я, что они так обнаглеют - прямо у самого кабака начали. Нахалюги.

–  Непуганые ишшо!
– Прохор старательно связывал руки задержанного крепкой пеньковой веревкой.
– Ничо, этого на правеж выставим - ужо все про подельничков своих расскажет.

–  Расскажет, - ничуть не сомневаясь, кивнул Иван и, холодно улыбнувшись, добавил: - Каты у нас славные, дело свое знают.

–  Не виноват я, дяденьки, - заканючил тать.

–  Вот кату про то и расскажешь. И про целовальника не забудь.

Тать дернулся:

–  Так ведь он, Потаня-целовальник, главный-то лиходей и есть! А язм что, человеце мелкий…

–  Вот, молодец, - похвалил Иван.
– Не кочевряжишься. Так мы с тобой, глядишь, и без ката договоримся.

–  А как же?!
– воспрянул духом молодой лиходей.

Свадьба устроилась по московским меркам - скромно. Гостей было немного, большей частью - лучшие друзья, ну и приказные. Невесту украшала Филофейка-подружка, младший ее брательник, Архипка, сидел за столом под строгим присмотром Митрия. Прохор наконец-таки привел свою зазнобу - Марьюшку, дочку Тимофея Анкудинова, владельца нескольких кузниц. Незнамо как он там уговаривал ее батюшку отпустить дщерь - может, и никак, сманил просто, - однако привел, явил-таки друзьям свою красавицу. И впрямь красива оказалась девушка: очи блестящие, синие, долгая, с лентами, коса. По обычаю, мужчины сидели за столом с мужчинами, женщины - с женщинами (нет, лучше уж сказать - девушки с девушками, так оно верней будет). Митька, на правах шурина, предлагал, правда, сделать по-европейски, как, к примеру, во Франции иль в иных странах, - девчонок с парнями за один стол посадить, позвать музыкантов.

–  Цыть!
– на это загодя еще ответил Прохор.
– Ты послушай только, о чем на Москве говорят! Мол, царь-государь польские обычаи не к добру вводит, русскому де духу противные - танцы премерзкие, игрища, баб к мужикам садит. Это про самого царя так говорят, а что про нас скажут? Боюсь, и не скажут ничего, а красного петуха пустят. Нет, уж лучше гусей не дразнить.

Ну, не дразнить так не дразнить, - вполне резонно ведь сказал Прохор. Так и порешили - по-старому свадьбу сладить, по обычаям московским. Дело несказанно облегчалось тем, что свадебка-то молодой вышла: жених с невестой оба были сироты, а, стало быть, за неимением маменек-тятенек, дедушек и прочих родственников, не было и старичья средь гостей, даже посаженого отца - и того не было, без него обошлись, - спасибо отцу Варсонофию, молодому священнику церкви Флора и Лавра, так обвенчал, а уж теперь на свадьбе гулял знатно - не успевали брагу из подпола таскать. Браги, слава Господу, много было, куда меньше - вина. Вот вино-то и порешили девчонкам на стол отдать, а сами бражицу, да мед, да пиво пили. Парни в сенцах сидели, окно распахнув настежь, девки - в светлице. Дверь распахнули - и обычаи соблюдены (сидят-то раздельно) и друг друженьку видно, а уж слышно… В светлице песню запоют - в сенях подхватят, ну, и наоборот, соответственно.