– Плачет.

– В каком смысле? – не понял Худолей.

– В самом прямом. Обливается горючими слезами. Хочет дать чистосердечные показания.

– Надо уважить мужика, – серьезно сказал Худолей.

– Я уже вызвал его, сейчас приведут.

– Ухожу. – Худолей поднялся. – У меня много дел в связи с предстоящей поездкой, да, Паша?

– Да, у тебя много дел. Но аванс за квартиру ты все-таки верни.

– Понял, Паша. Я тебя понял. Я тебя правильно понял?

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

– Мы победим, Паша, – сказал Худолей уже из коридора. – На всех фронтах!

– И в этом не сомневаюсь.

– К тебе гости, – Худолей открыл дверь пошире, пропуская в кабинет несчастного Величковского с подозрительно красными глазами и конвоира.

– Прошу! – Пафнутьев сделал широкий жест рукой. – Располагайся!

– Спасибо, – буркнул Величковский обиженно и сел в угловое кресло.

– Подожду в коридоре? – спросил конвоир.

– Далеко не уходи, встреча у нас будет не слишком длинной.

– Это почему вы так решили? – спросил Величковский.

– Думаешь, разговор затянется?

– Ну.

– Понял, – кивнул Пафнутьев в ответ на это «ну», которое в устах Величковского приобретало иногда самые неожиданные значения. Выйдя из-за стола, Пафнутьев выглянул в коридор, поплотнее закрыл дверь, постоял у окна, освобождаясь от худолеевских затей, снова вернулся к столу. – Слушаю тебя, Дима.

– Я домой хочу. В Пятихатки. У меня там мама болеет.

– Что с мамой?

– Ноги у нее.

– Ноги – это плохо, – сочувственно произнес Пафнутьев и даже головой покачал, давая понять, как тяжело ему слышать подобное. – Маму надо беречь.

– И отец тоже.

– А что с отцом?

– Сердце.

– Да, – протянул Пафнутьев. – Сердце – это плохо.

– Вы специально посадили меня в эту камеру?

– А что случилось?

– Они же там все сексуальные маньяки.

– Скучают, наверное.

– Еле отбился.

– Наверное, ты им что-то о своих девочках рассказал?

– Обычный мужской треп, – Величковский передернул плечами.

– В камере обычных трепов не бывает.

– Надо было предупредить.

– Виноват, – сказал Пафнутьев. – Следующий раз буду иметь в виду.

– Я лекарства обещал привезти в Пятихатки.

– Для мамы?

– И для отца тоже. Когда вы меня выпустите?

– Поговорим, – неопределенно сказал Пафнутьев. – И решим. Если надо в Пятихатки… Ну, что ж, значит, надо. Если разговора не получится, попытаемся поговорить завтра.

– А до завтра опять в камеру?

– У нас больше некуда тебя девать.

– В ту же самую? – Величковский уставился на Пафнутьева красным напряженным взглядом. Для него, видимо, не было сейчас в мире ничего страшнее камеры, в которой он провел ночь.

– У нас же не гостиница, выбирать не приходится… И потом, Дима, тебя поместили далеко не в самую плохую. Не советую настаивать на другой камере.

– Так вы меня не отпустите?

– Как поговорим, Дима! – искренне воскликнул Пафнутьев. – Помнишь, как ты вел себя в прошлый раз? Бросился в окно, начал по подворотням метаться… Так ведут себя преступники, которым нечего терять.

– С перепугу. Думаю, вот окно, прыгай, и ты на свободе. Я же не знал, что у вас там все перекрыто.

– Ладно. Замнем для ясности. Девочек ты фотографировал?

– Так они же не возражали! Они все улыбаются на этих снимках! У нас с ними все было по согласию. Они за мной бегали по Пятихаткам, чтобы сняться.

– Деньги тебе за это платили?

– Кто, они?! Да я еще им дарил всякие трусики-лифчики!

– Пияшев платил?

– Я плиткой живу! Мне за один метр десять долларов платят. А я за день могу пять метров положить. Не напрягаясь особенно… Ха! Пияшев.

– Он деньги тебе платил?

– Ну.

– Сколько?

– Десятку за снимок. Долларов, конечно.

– А сколько за девочку?

Величковский наклонился, протер ладошкой носок туфли, потом увидел какое-то пятнышко на другой туфле, тоже протер, потом вытер ладонь о штаны.

– Сколько, сколько… Они сами приставали… Полсотни давал.

– Долларов?

– Ну не рублей же!

– С Пахомовой давно знаком?

– Не понял?

– О Пахомовой спрашиваю. О Ларисе. Ну? – Пафнутьев даже сам не заметил, как это словечко выскочило из него. И надо же, Величковский принял его легко и тут же ответил на вопрос: