А Пафнутьев тоже продолжал валять дурака. Эта роль была для него привычной, и ему в ней было уютно, он мог даже посостязаться в придурковатости, будучи совершенно уверенным в том, что в этом он куда выше Величковского.

– Сколько девочек работало у Сысцова?

– Когда как… Тут нельзя сказать наверняка, это же такое дело…

– Сколько девочек работало у Сысцова?

– Так я же ж говорю…

– Сколько девочек работало у Сысцова? – Величковский понял – этот вопрос Пафнутьев будет повторять до конца рабочего дня.

– Говорю же, когда как… Двое-трое. Так примерно.

– Какую работу выполняли? – продолжал продираться Пафнутьев к той самой мысли, которая обожгла его несколько минут назад.

– Какая бывает работа по дому? Подметали, стирали, драили… Девочки, между прочим, не обижались, он хорошо с ними обращался. Не платил – это да, но питание, обхождение… Они там у него были как в доме отдыха.

– Отдыхали все вместе?

– Когда как! – рассмеялся Величковский. Что-то в этом вопросе для него было смешное, вспоминая какие-то одному ему известные подробности, он снова и снова начинал хихикать. – Это я почему смеюсь, – наконец он совладал с собой и вытер слезы со щек. – У Сысцова-то еще и жена под ногами путалась. Но девочки не жаловались, нет. И когда к Сысцову их распределяли, тоже не возражали.

– Кто распределял?

– Да это я так сказал, – спохватился Величковский, сообразив, что брякнул лишнее.

– Дмитрий Витальевич, – холодным тоном повторил Пафнутьев. – Кто отправлял девочек к Сысцову?

– Ну, как всегда… Тут уж другой не может вмешаться… Вот… А если по доброму согласию, то и вопросов ни у кого не возникало. Так что вы напрасно. Нет-нет, – он даже головой покачал для убедительности.

– Так кто же? Пияшев? – Пафнутьев пришел на помощь Величковскому – ему труднее всего давались имена, адреса, фамилии – все то, что, собственно, и составляло основу уголовного дела.

– А кто же еще? Больше и некому.

– А Пахомова?

– Когда речь шла о Сысцове, она не вмешивалась. У нее другие привязанности, – кажется, Величковский и сам понял, что произнес нечто связное за весь час разговора. Он посерьезнел, задумался и, видимо, решил быть впредь осторожнее.

А Пафнутьеву это уже и не нужно было. Вся цепочка выстраивалась как бы сама собой. Но Сысцов, Сысцов! В его-то годы… Хотя со старцами это случается. Даже полено, догорая, перед тем как погаснуть окончательно, выбрасывает вдруг пламя яркое и сильное, чтобы после этого окончательно превратиться в черную головешку, в серую пыль пепла.

Неужели опять свидимся, Иван Иванович? Неужели опять пути наши пересекутся? А я ведь обещал, обещал тебе повидаться в служебном кабинете. Слово надо держать, да, Иван Иванович? А то ведь и уважать перестанешь, а? – мысленно обратился Пафнутьев к своему старому знакомому, чьими усилиями когда-то и поднялся он по служебной лестнице. Хотя цели у Сысцова были другие и надежды другие. Карманного следователя он хотел иметь.

Не получилось.

– А в Италию они тебя с собой не брали? – неожиданно спросил Пафнутьев. И его расчет оказался правильным – не успел Величковский все сопоставить, выстроить, сообразить. Так и есть – горделивое нутро, обида взяли верх над осторожностью, и, обиженно выпятив губы, он произнес, глядя в сторону:

– Жлобы.

– Но хоть обещали?

– Это пожалуйста! Сколько угодно!

– А за свои деньги согласился бы поехать?

– А они за свои ездят?!

– Так тебя что, за дурака держали? – посочувствовал Пафнутьев.

– Разберемся, – проговорил Величковский, и в этот самый миг, когда он, растревоженный, проговорил это свое «разберемся», из него вдруг выглянуло то существо, которым он, по сути, и являлся – самолюбивым, спрятавшимся за придурковатой внешностью, незавидной профессией, уверенным, что стоит у истоков дела, с которого другие гребут деньги, шастают с красотками по зарубежам в то время, как он кладет плитку в их ванных и туалетах.

И понял Пафнутьев, что его внешность – это тщательно выверенная маска. Он с ней сжился настолько, что, возможно, и сам забывает, каков на самом деле, забывает, чего хочет и к чему стремится. И нужно найти, нащупать его единственную болевую точку, ткнуть в нее неожиданно и глубоко чем-то острым, чтобы вынырнуло это самолюбивое, завистливое, безжалостное. Вынырнет существо, взглянет на мир и тут же скроется снова, чтобы не узнал о нем никто, чтобы не догадался даже о его существовании. И там, в глубинах величковского тела оно снова затаится, пока кто-то не нащупает болевую точку и не воткнет в нее догадку. И тогда оно опять вздрогнет от боли и, потеряв на миг осторожность, покажется на свет божий, увидит того, кто вонзил в него эту цыганскую иглу, запомнит навсегда и снова скроется в душных глубинах организма.

– Ну, что, – беззаботно проговорил Пафнутьев, – осталось подписать протокол.

– Какой протокол?

– О нашей беседе. Проделана работа, как и каждая работа, она должна оставить какие-то следы.

– Не буду ничего подписывать, – заявил Величковский чуть капризно, но твердо.

– Почему? – наивно спросил Пафнутьев.

– Вы меня обдурите.

– Как?

– Напишете такого, чего я не говорил. А потом иди доказывай, что ты не верблюд.

– Дима, но ты прочитаешь все, что там написано.