ревели. Бедняжка Лисс… помните, как она старалась нас утешить? Марку

приходилось хуже всех, выл, не переставая. Он был уже большой, а Лисс все

равно посадила его себе на колени и пыталась укачивать.

– Да, помню, – хрипло согласился Анжело. – Вы все были в таких полосатых

красных ночных рубашках, и я ничего не мог с вами поделать, но пришел Папаша

Тони, сел на кровать Лисс, посмотрел на вас и сказал… помнишь, Мэтт? Он

сказал: «Ну-ну, не время устраивать всенощную, лучше помолиться за вашу мать, чем ее оплакивать». Он достал у Лисс из-под подушки четки и начал говорить

«Аве Мария», и вы все один за другим перестали плакать и стали повторять за

ним.

И Анжело снова спрятал лицо в ладонях.

– Да, – тихо сказал Джонни. – Но идея была хороша.

– 'E vero.

Анжело нащупал на полке нить маленьких черных бусин и принялся бормотать на

итальянском. Джонни и Марио, склонив головы, вторили ему на английском.

«Апостольский символ» не был знаком Томми, но когда Анжело перешел на

«Отче наш», Томми узнал молитву и присоединился к ним. Однако когда они

начали «Аве Марию», Томми спрятал лицо, почувствовав подступающие слезы.

Он знал, что тоже должен молиться, но мог только горячо повторять раз за

разом: «Боже, прошу, будь к нему милостив». Это ощущалось как-то неправильно, словно он играет на публику, драматизирует нечто реальное и страшное.

Бесконечные повторения удивляли его, и еще он пребывал в смущении, как и

большинство протестантов, перед открытостью католических молитв. Анжело

говорил их на итальянском, но Марио рядом с Томми молился на английском, и

Томми, слушая звучащие вновь и вновь слова «Аве Марии», забеспокоился. Они

все были где-то далеко и, очевидно, находили в молитвах странное успокоение, которое он не мог с ними разделить. Марио, прикрыв лицо руками и закрыв глаза, бормотал:

– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между

женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь. Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

Томми молча сидел рядом с ними, чувствуя, как сжимается горло, а молитва

повторялась раз за разом, завершаясь тихим «ныне и в час смерти нашей». В час

нашей смерти. В час смерти Папаши Тони. Он отчаянно боялся расплакаться.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем они закончили, и Анжело

отложил четки. Он выглядел спокойнее, голос сделался тверже. Томми

почувствовал, что семья хочет побыть наедине. Он сбивчиво пожелал Анжело

доброй ночи, и мужчина обнял его за пояс.

– Ты знаешь, Том, он тебя любил. Как одного из нас.

– Я тоже любил его, Анжело, – ответил Томми, зная, что в глазах его стоят слезы.

– Как будто он был мне родным дедушкой.

– Знаю, – Анжело притянул его ближе и поцеловал. – Спокойной ночи, figlio.

Благослови тебя Господь.

Вернувшись в свое купе, Томми стянул одежду и залез на верхнюю полку. Он не

спал, слушая стук колес и унылый зов паровозного гудка, посылающего в ночь

свой вечный плач.

Кто одинок? Я одино-о-о-ок.

Он больше не знал, появилась ли влага на его щеках из-за Папаши Тони или

печали этого плача. Спустя долгое время в купе посветлело от тусклого света из

коридора, и Марио, сев на нижнюю полку, принялся раздеваться.

Томми, свесившись вниз, прошептал:

– Как Анжело?

– Спит. Медсестра дала пару таблеток, и я смог уговорить его их принять.

Убойная, видать, штука. Он отключился за секунду. Тебе, бедолага, тоже не

спится? Спускайся сюда, если хочешь.

Томми перебрался вниз.

– Его смерть сильно пришибла Анжело. Нам этого не понять, – сказал Марио.

– Они были очень близки.

– Знаю. Джо и Люсия вышли из игры – не по своей вине, конечно – и у него по сути

остался только Анжело, – Марио умолк на секунду. – Хотя, знаешь, я был бы не

прочь так уйти. Он никогда не будет старым, дряхлым и больным. И он прожил

достаточно, чтобы увидеть, как мы снова выбираемся наверх.