затем Джонни и Стелла втянули в свой круг и его, и Томми.

– Давайте надеяться, что этот год станет счастливым для всех нас, – объявил

Марио.

Его пальцы сжали ладонь Томми, но от скрытности этого жеста Томми сделалось

грустно. Его снова буквально ткнули носом в тот факт, что, несмотря на

принадлежность к этой семье и Марио, сама сущность их отношений вводит всех

в заблуждение. Стелла сочувственно улыбнулась ему, но Томми отвел глаза.

Стелла вошла в семью так, как он никогда не сможет. Он отвернулся от Марио, зная, что, даже если бы мог поговорить с ним о своих чувствах, тот не смог бы его

утешить.

Я не могу падать за тебя, Везунчик.

Вскоре после полуночи Джо поцеловал дочь и пошел наверх. Тесса засыпала на

ходу, и Люсия отвела ее в спальню. Один за другим домочадцы расходились, но

Томми и Барбара продолжали сидеть в гостиной.

Барбаре исполнилось двадцать – крупная крепкая девушка с каштановыми

волосами, собранными в гладкий пучок на затылке.

– Семейка в своем репертуаре, – усмехнулась она, свернувшись на коврике у

камина. – Особенно в Новый год. Раз в год можно и потерпеть, но если бы меня

заставили жить здесь все время, я бы сошла с ума. Поэтому я здесь и не живу.

– Ты была достаточно безумной, чтобы летать, – заметил Томми.

– Иногда я скучаю по полетам, – призналась она, упираясь круглым подбородком

в ладони. – Я хотела летать, но не хотела быть Сантелли. Видишь разницу?

Томми видел. Не понимал, но видел.

– Я еще никому не говорила, – сказала Барбара, – но, наверное, если я получу

хорошую роль в кино, то все откроется. В отделе кадров киностудии меня

зарегистрировали как Барбару Клэйтон. Это фамилия моей матери… ты ее не

видел. Клэй пользуется маминой фамилией как именем, но на самом деле он

Джо-младший, ты знаешь.

Томми не знал, но не удивился.

– Я бы не осмелилась на это, если бы Папаша Тони был жив, – продолжала

Барбара. – И наверняка папа взбесится и тетя Лу тоже. Но я не похожа на

итальянку и не хочу, чтобы на меня повесили стереотип и заставляли играть

плохих девчонок. Такие роли обычно и достаются итальянским актрисам.

Сомбреро и мятые юбки в вестернах. Знаешь, меня крестили Люсией Барбарой

Сантелли, но когда я пошла в школу, то буянила, пока меня не стали звать просто

Барбарой. Лисс тоже окрестили Люсией, но две Люсии в номере создавали бы

много путаницы, и ее стали звать Элисса. А в ее свидетельстве о рождении стоит

«Люсия Клео».

Все это было для Томми совершенно непостижимо.

– Я всегда хотел только летать, – сказал он.

– Я знаю. Первое время я была дублершей Лилиан Уитни… Раз пять-шесть ловила

и сделала двойное назад. И каскадером была… дядя Анжело всех знает в этом

деле. Еще одна причина, по которой я не хочу жить в этом доме. Звонят-то мне

как Барбаре Клэйтон. Так и представляю, как Люсия берет трубку и отвечает, что

здесь такие не живут.

– По-моему, Анжело бы понял, – поделился Томми. – Он же отпустил Марио в

колледж.

– Дядя Анжело? – Барбара скептически пожала плечами. – Наше семейство –

Господь, а дядя Анжело пророк его.

Она уставилась в угасающий огонь.

– Забавно. Я всегда думала, что если и поделюсь этим с кем-то, то это будет

Марио. Он был отличным танцором. И всегда держался на расстоянии от семьи, жил отдельно, работал отдельно и все такое. И вот он здесь, снова дома.

– Наверное, семья многое для него значит.

– Все равно не понимаю. Да и Джонни… Он, когда был моложе, даже не

пользовался семейной фамилией. Вел себя так, будто только и мечтал быть сам

по себе. А сегодня можно подумать, что он всю жизнь мечтал возродить

семейный номер. «За Летающих Сантелли – ancor!» Был бы это Марио, я бы еще

поняла. Но Джонни…

Томми вспомнил утро, когда с Джонни слетела маска демонстративного

равнодушия к семье.

– Может, это потому, что он знает, что у него и Стеллы никогда не будет

собственной семьи.

– Может быть, – согласилась Барбара. – Но, по-моему, без детей в этом смысле

легче. Именно дети приковали Лисс к земле.

– Так не всегда получается, – возразил Томми. – У Люсии было четверо, и она